Рекламное объявление:(1)
ДЖАХ И ХАЛЕТ
Пролог
(Краткое содержание ненаписанного пролога: По дороге пылит телега, в теле пять ребятишек, бабуля и дедуля. Дедуля правит лошадью, бабуля развлекает детишек сказками. Одинокий путник, хромающий по обочине дороги, расспрашивая дорогу, в результате оказался в телеге и слушал те же сказки... А бабка рассказывала... далее по тексту :-))
Часть первая, сказочно-пасторальная
Король Миртаны имел четырех сыновей и одну дочь. Дочь была младше самого младшего брата на 10 лет. Она была худенькая и невзрачная, однако для династических браков внешность молодых – далеко не самая важная часть сделки. А уж на династический брак король Миртаны очень и очень рассчитывал как на плановое дипломатическое вложение. Предвидел ли он, что ему понадобится мощный союзник в будущей войне с орками, или имел какие-то другие далеко идущие планы, нам сегодня не узнать, но так или иначе, подыскивал он для дочери завидного жениха. Завидного не с точки зрения дочери, конечно…
Королевство Миртана имело много соседей – не чересчур, но так, в самый раз. На северо-востоке Миртана граничила с Аргиром, городом-государством, который славился лучшими воителями и лучшей военной школой; на севере – с Вербом, известным своим серебром и мастерами; граничило также на севере и с Орочьими горами, где с древних времен еще остались таинственные и непонятные силы зла, и где обитали племена орков диких, мракорисы и огромные черные тролли. С юго-востока густые леса Миртаны простирались далеко до Изеи, прибрежного государства, известного своей купеческой гильдией. На юго-юго-востоке лежали непроходимые горы, в которых, опять же по легенде, когда-то могущественный чародей, даже имя которого забылось, запер три небольших государства бессмертных мороков, которые славились вспышками неукротимой жестокости, когда кровь пьянит голову и меч рубит всех увиденных без различия – близкие это или враги, люди или звери, – и глаза их при том гореть начинают как рубиновое вино на фоне огня. Юго-западная граница простиралась вдоль выжженных степей. Там жили кочевые племена – как человеческие, так и орочьи, и так им хватало вражды друг с другом, что не особенно донимали они оседлые государства, возможно, по причине некоторой малочисленности, проистекающей из-за Орочьих гор в виде бестий, болезней и прочих неприятностей.
Соответственно, рассуждал, как можно предположить, король Миртаны, на юго-западе и на севере искать нечего. В Вербе правит старый король, кабинет министров которого менялся слишком часто и целиком отправлялся на тот свет. В Аргире правит молодая и умная королева, ослепительно красивая женщина (говорят, она умыла лицо свое в водах озера Хон-Арг, лежащего на севере государства, которое раз в году в какой-то из дней луны начинало светиться, и эта светящаяся вода, по легенде, каждой умывшейся дарит неземную красоту); королева эта даже замуж пока не собирается выходить, потому что вполне успешно справляется со всеми своими проблемами сама (впрочем, это не мешало попыткам короля пристроить там своего среднего сына). Король Изеи был успешно женат и имел наследников. Можно было обручить дочь с малолетним принцем, но тоже, понимаете, не самая удачная партия...
Думал король Миртаны, думал, а дочери между тем исполнилось 16 лет. Призвал король лучшего придворного живописца, чтобы тот создал портреты дочери, дабы отправить их в сопредельные государства. Живописец постарался на славу – даже король с трудом узнавал свою невзрачную дочурку в той романтичной красавице, в которую превратил ее художник. За что тому и было щедро отсыпано золотом.
Портреты уехали с послами, а во дворец между тем прибыл знаменитый астролог и предсказатель, который, говорят, никогда ни слова лжи не молвил.
– Предскажи-ка мне будущее, Астерис, – сказал король. – Да составь гороскопы моим детям. Хочу знать, какое будущее ждет мою династию.
– Нет, король. Неинтересно мне это, – сказал нахал Астерис. – Гороскопы тебе и твоей семье любой дурак составить может, и ты сам знаешь, что они говорят. – И Впрочем... – и он внимательно посмотрел на младшую дочь короля, которая плоской щепочкой затерялась в голубых кружевах своего платья. – Вот ей... ей – сделаю предсказание. Дар на ней.
И тут же, не долго думая, при всем дворе, Астерис знаменитый (как только до сих пор голова его удерживается на плечах!?) начал пророчить:
– Если выдашь ты, король Робар Первый, дочь свою Хагас Эльбер Халет, за какого короля или принца, не проживет тот король и года. И если вздумаешь ты, король Миртаны, оставить ее жить при своем дворе, сам не проживешь и года. И только боги решают, за кого выдать ее, иначе быть беде большей, чем она будет, и непоправимее, чем оно может быть.
Слыша такие слова, король Беркана понял, что прахом пошли его матримониальные планы, и развеялись по ветру. Побагровел король, очень ему хотелось немедля казнить наглеца, но молчал пока – все же знаменитый Астерис, любимец королей и лордов, много заступников имеет. Только вырвалось у него:
– Дар?! Это же проклятье!
– Ну, – Астерис заметил покладисто, – кому дар, а кому и проклятье.
– А если... в монастырь?..
– Не подойдет ей монастырь. В руинах ляжет по истечении года то место, которое запрет ее в четырех стенах. Недаром первое имя ее – Хагас, Разрушение.
Короля Беркана едва удар не хватил. Встал он и рукой на дверь махнул гневно. Тут же все придворные, пятясь и беспрерывно кланяясь, стали исчезать в больших дверях зала. И Астерис, само собой, с достоинством поклонился и также задом, как и полагается, вытек вместе со всеми.
Принцесса, ни жива ни мертва, слушала весь этот ужас, и дыхание у нее перехватывало от восторга – это же про нее! Это же она такая... необычная. Впрочем, в голове ее также шевелились и вполне практичные мыслишки, что для государства это будет иметь весьма грустные последствия, и, следовательно, самые гнусные последствия это предсказание будет иметь для нее лично. И подумала принцесса, что нужно с этого дня всегда иметь при себе острый кинжал и пару побрякушек на черный день... Не дура была принцесса, хоть и дитя совсем. Имела она тягу к наукам философским, романам и сочинительству. Считала, впрочем, принцесса плохо, и никаким точным наукам обучена не была. Зато голос имела чудесный и пела так хорошо, что менестрели почитали ее за это – и за нрав ее дружелюбный, – и сочиняли о ней баллады не для заработка, а из вдохновения, где величали «горлицей Миртаны» и «золотогорлой голубкой». Впрочем, они же величали ее в балладах и «дева прекраснейшая» и «дева краше зари ранней» и даже «дева, коей боги подарили красоту полной луны», так что врать они горазды, менестрели эти.
Здесь я, достопочтенные слушатели, случаем удобным воспользуюсь и опишу внешность героини нашей, дабы более к этому не возвращаться. Была она для своих 15 лет невысока, но и не низка, волос имела темный, взгляд чаще кроткий, но кротость эта была голубиная – как известно, голуби тоже иногда голубиную свою гордость проявляют, и взор их вспыхивает подчас не хуже, чем у гордого орла. Черты лица ее были несколько смазанными, не было в них чеканной резкости, каковой гордились аристократы, мягкие губы ее при дворе считались безвольными, нос и лоб – слишком широкими, глаза и личико – слишком прозрачными, уши и брови – слишком длинными, а ладони и ступни – слишком крупными. И если менестрели в своих балладах сравнивали глаза ее с червонным золотом и солнечным светом, то дворцовые завистницы, извините, с детской, э-э…это я не говорю, это вы так подумали! Желто-коричневые глаза у нее были, рыжеватые. С натяжкой ее можно было назвать миловидной, не было в ней той властительной гордости, какую уважают высокородные. И король Робар I никогда не давал дочери забывать о том, что она - невзрачный банк государства, так что хоть и замирало сердечко от песен тех куртуазных, что менестрели складывали, все же зеркала во дворце были хорошие, из лучшего серебра работы вербских мастеров, а принцесска, повторимся, была далеко не дурой, хоть и юной, со всеми вытекающими последствиями.
Когда король Беркана выгнал так-то всех из зала, то и принцесса в боковую дверь выскользнула, как и полагается. Да только не побежала она в палаты свои о трех комнатах и трех службах, и не побежала она в сад зеленый слушать песни птиц экзотических и вкушать явства заморские, а побежала она коридорами и галереями туда, где можно было ненароком наткнуться на Астериса – предположила принцесса, что тот, не будь дураком, сразу из замка-то королевского уедет от греха подальше. И предположение ее верным оказалось, – встретила она именно в той галерее, где и думала встретить, Астерихса в сопровождении двух его слуг с баулами.
Отдышалась принцесса и чинно навстречу им двинулась. И шаги их гулко звучали в обширной каменной галерее с колоннадой и арками, смотрящими в сад. Вот сблизились они, и принцесса присела в реверансе, а Астерис медленно поклонился с уважением.
– А мне… – слегка спотыкаясь на словах, почти прошептала принцесса. – А мне ты что скажешь, великий предсказатель?
И ответил ей Астерис – почти одними губами, так что и слуги, уши свои вытягивающие не хуже ослов, и шевелящие ими не хуже кошек, ни слова не уловили, да и принцесса сама едва догадалась:
– Верь ты, принцесса, самому страшному для тебя и смело иди вперед, но когда свет полной луны отразится от воды и увидишь ты самое прекрасное для тебя – не верь самому прекрасному, иначе – гибель, но и самому страшному тоже не верь больше. И только воды морские спасут тебя, а с тобой и Миртану, и если самое страшное для тебя найдет тебя за просторами морскими и станет самым желанным – не отталкивай его, прими как есть, и будет тебе счастье, а всем нам – спасение.
После чего выпрямились они и разошлись с достоинством в разные стороны, словно ничего и сказано не было, и слуги королевские, мотая себе на ус и изнывая от любопытства, побежали следом за Астерисом. Конечно, все доложено было королю, но дочь благоразумно в ответ на его вопрос сказала, мол ничего не сказал Астерис, не уважил принцессу ответом. Не поверил король Миртаны, да только уж ничего не поделаешь – не было времени дочь призывать к ответу, решать нужно было быстрее судьбу ее, пока слухи не разошлись по всем государствам.
Итак, принцесса думала над своей судьбой и искала выход, но король Робар I нашел его раньше. Долго ли рассказывать – на следующий же день события такие были.
– Собирайся, дочь моя, сегодня ты будешь блистать над всеми. Желаю я, чтобы нарядилась ты красиво, показала себя.
Принцесса была послушной дочерью. Оделась она (с помощью горничных) как велено было, в кружева и драгоценности. Спрятала на теле кинжальчик маленький – не оружие, а так, фитюлька дамская. Но фитюлька ядовитая, словно зуб змеи, и при ней чехольчик маленький. Подумала она, что неплохо бы еще взять с собой теплый плащ, чтобы не мерзнуть на ветру и не обгореть на солнце, но она и сама знала, что это «фи, как не куртуазно» - к наряду ее плащ не подходил. И со вздохом она вышла из комнаты, чтобы больше никогда не вернуться в нее.
Гремели фанфары, выходили на арену гладиаторы, сражались за свободу и богатство, сражались и за возможность жить. Грохот лат и крики толпы, пыль и солнце притупили интерес принцессы к зрелищу. Сидела она, как и полагается знатной даме и дочери короля, прямая, словно шпагу проглотила, и бесилась с того, что платье сидит неудобно, и мечтала, как выскажет своей горничной все недовольство свое, и нахлещет ее по щекам. И знала при этом, что и руку не поднимет на своих горничных, потому что нерешительна была характером и мала годами.
И вот замечает она, что гладиатор один упорно рвется к победе, словно бес, и даже паладины короля аплодируют ему и подбадривают криками такого-то бойца. Иные из них даже ставки делают – кто победит, не он ли? Страшный, огромный как тролль, кровищу по телу размазывает, страшные удары отбрасывает, крушит всех противников. Посмотрела на него принцесса – и дурно ей вдруг стало, помутилось в голове. Ничего страшнее, ей показалось, в жизни она и не видывала. Почти всех соперников положил насмерть. Последний бой, и соперник вновь унесен с поля вперед ногами. Победу герольды провозгласили, паладины «слава» кричат и отсчитывают товарищам проигранные монеты, и гладиатор сей приближается, как и положено, к королевской ложе.
– Что же хочешь ты… хм…, за победу твою и… хм…доблесть твою непревзойденную в этом бою? Хочешь драгоценных камней или золота, коней лучших кровей или… хм… места какого при дворе? – спрашивает, как и полагается, король Миртаны. – Что ни пожелаешь, все выполню, ибо доблесть твоя нам по нраву, бойцы такие надобны государству нашему.
Смотрит принцесса во все глаза, а страшный этот, весь в крови и почти без одежды, клочьями сошедшей с него за день, с мордой своей твердокаменной, отвечает дерзко:
– Не надо мне богатств и коней, великий король! Не надо мне каменьев драгоценных и места при дворе твоем славном. Отдай ты мне принцессу дочь твою.
И мордой своей эдак нервно дергает…
Принцесса в обморок пытается упасть (а сама подглядывает одним глазком), король багровеет, а публика немеет. Ждет, что сейчас дерзкого прогонят с позором, да и шкуру снимут. Понимает публика, что этот якобы гладиатор – бывший свободный, провинившийся в чем-то, и должен просить он, как и полагается, за победу свободы и немного деньжат на прожитье. И неслыханная дерзость это с его стороны – со своей харей низкородной на королевскую дочь замахиваться.
Встает тут король и молвит слова такие:
– Ну что ж, я от слова своего не отступлюсь. Только дочь свою я люблю, и против воли ее замуж за первого попавшегося бродягу не отдам. Согласна ли ты, дочь моя послушная, идти с этим… хм… рыцарем по жизни рука об руку?..
Тут фрейлина принцессы вдруг как ткнет ее булавкой в руку, и принцесса вскрикнула только:
– Ай!
Или:
– Аа!
В общем, на трибунах плохо слышно было, видели только, как она подпрыгнула в кресле, и слышали что-то вроде «Да!»
Король же плечами этак пожал, и молвит:
– Ну что ж, если дочь моя любимая согласна судьбу с тобой разделить, я от слова своего не отступлюсь. Подойди ко мне.
Народ, естественно, загоревал, пожалели ее бедняжку, что за первого встречного пошла, но кое-кто втихомолку подивился разумному решению короля – выдать дочь замуж не за короля, не за дворянина, а за простого воина. А кое-кто дивился и поспешной реакции принцессы, подпрыгнувшей, наверное, от радости, и крикнувшей, должно быть, «Да!» от счастья, что хоть кто-то замуж ее берет после такого-то предсказания.
Приблизился воин – уставший после дня боев, в грязи и корке крови.
– На колени! – король проревел, и сам морщится брезгливо – ох и воняет же от этого гладиатора потом и кровищей!
Взял король Миртаны меч у близстоящего паладина, опустил острием на макушку коленопреклоненного:
– Посвящаю тебя, неизвестный нам, в рыцари Сбросивших Оковы, и снимаю с головы твоей ту кровь, что сегодня пролил ты на этой арене, – и срезает с макушки его прядь мокрую.
А если не знает кто, то «Сбросивший Оковы» в те времена было самым низшим рыцарским званием, каковое во всех окрестных государствах любому говорило – перед ним едва ли не бывший раб или другой какой преступник, который мужеством своим и особыми заслугами перед высокородными смог добиться свободы и чести. Это сегодня мы не встретим такого, ибо отменил Робар II все подобные звания, а преступникам нет искупления – все они в рудниковой колонии на Хоринисе дни свои доживают, за Брьером.
И вот публика тихо млеет от удивительного – гладиатора в рыцари посвящают?! Впрочем, что тут удивительного – не за бродягу же захудалого королевскую дочь замуж выдавать! Король Миртаны между тем меч к горлу его приставляет:
– Посвящаю тебя, неизвестный нам, в рыцари Сбросивших Оковы, и прощаются тебе все твои грехи перед государством и перед богами. Да будет так! – и мечом по телу эдак легонечко проводит сверху вниз, так чтобы едва кровь показалась. Тускло сверкнули в лучах солнца заходящего капли крови, из пореза сочащиеся, и тут же засохли, слились с общей коркой грязи на теле рыцаря новоявленного.
Тут король выпрямился и пригласил жрецов – от королевского дома Жреца Инноса в красной мантии, и еще жреца Аданоса, что сидел в ложе посольства Аргира – в синем одеянии. И тут же обручили их при всем честном народе, проводили затем в часовню Святой Свенны, покровительницы браков. Обвенчали быстрехонько, и так оставили их одних, в чем были оба. Удалился и король надменно, ни слова не сказав обоим, несколько поспешно, как досужие сплетники потом шептались, и как подумала сама Халет, совсем растерявшаяся от всего происходящего.
И вот, тихонько служка вывел новобрачных во двор часовни, так чтобы публика, которая с другой стороны наблюдалась, не заметила их, и проводил до небольших ворот, что были вырезаны в стене каменной, ведущей на глухую улочку.
И вот видит принцесса – сумерки сгущаются, за воротами часовни столица Миртаны, не маленький город, между прочим, и понимает она вдруг, что никогда прежней жизни не будет у нее, и никаких покровителей не осталось, ибо мать ее давно уж померла, и место ее заняла молодая королева, как сама она заняла место прежней (ибо невоздержен был король Робар I в связях, и никакие жрецы не могли запретить ему жениться и разводиться сколько хочешь… Особенно если одна королева вдруг подавилась неспелой грушей, вторая была уличена в измене и тихо удушена, третья же умерла от внезапной и загадочной болезни… Баловался магией король Робар I, говорят, но никто никогда не заставал его за сим занятием).
И вот стоит принцесса, смотрит на подступающую темноту, а рядом с ней стоит страшный этот, (едва умыли его для венчания, так поспешно хотели все закончить), с мечом в руке, и вокруг бедер едва-едва чего-то намотано, на что принцесса даже и смотреть боится по своей невинности-то.
И вдруг из ворот, из сумрака, выступает сухощавый старик с движениями вкрадчивыми и расчетливыми, подходит неторопливо к воину и бросает к ногам его мешочек. И звенит что-то в мешочке. Ничего себе такой мешочек, весом с доброго индюка.
(Продолжение следует)
И молвит старик такие слова:
– Это тебе за то, что послушался доброго совета. Счастье твое – живым уйдешь.
И уходит себе.
– И куда же мы теперь пойдем, муж мой? – ангельским голосом спрашивает принцесса, а сама этак прищуривается в темноту.
– Вот не было печали, – грубовато воин ворчит, мешок развязывая. – Куда ж я с тобой пойду-то?.. В этаком наряде ты и до таверны не дойдешь. Одеться надо бы. – И завязывает его. Доволен, вроде как, но не слишком.
Вопросительно принцесса смотрит в его лицо, и ответ получает такой:
– Много бандитов стало в последнее время на ночных улицах столицы. Многие видели, какие украшения на твоей шее и волосах.
И смотрит, понятно, на свой верный меч.
– Бардак в государстве, – речет принцесса не по летам мудро, а он ей:
– Пошли, что ли, – и мягко ступает за ворота.
– Я читала, – лепечет принцесса, семеня за ним следом, – что в городе есть такие дома, в которых можно приобрести любую одежду за золото и серебро. Лавки называются.
– Ночью? – насмешливо отвечает ей «рыцарь», и сворачивает в какой-то темный проулок.
А из проулка того две темные фигуры, закутанные в плащи, выступают. Встали они без движения, и страшный этот тоже замер, присев, словно кошка. А принцесса, о королевской гордости вспомнив, стоит прямо и смотрит на них. Не страшно ей ничуть. Наверное, просто понятия нет у нее, чего бояться нужно – она королевская дочь, не простолюдинка! Однако ж думает – что дальше последует?
– Велено нам тебя проводить, Джах из Нарна, за пределы города, и проследить, чтобы никто вам не встретился, кроме нас двоих.
Задумался Джах (так услышала принцесса имя своего нежданного мужа), и говорит потом:
– Я узнал тебя, Скрид, старый сыч. Кто прислал тебя, и чего хотят они от нас?
– Не смеши меня, Джах. За молчание нам хорошо заплачено. А это что за уродина с тобой? Очередное задание?..
Видит принцесса, что на последних словах Джах поднимает меч, и пытается взять его за плечо:
– Подожди-ка! – шепчет она, пытаясь предотвратить очевидное. Не поняла она, что обидны стали Джаху такие слова о своей супруге законной старого пусть знакомого, но не друга, и непременно за них он наказать хочет наглеца. Сама-то она в шоке от обилия впечатлений, вроде как и не услышала, что это о ней. Папочка ее, король Робар I, неоднократно слова такие повторял, они для нее словно ветер стали – не слышит.
Но Джах уже летит как стрела, и мгновения быстрых движений сливаются в одно, словно напитки в одном бокале…
– Стой же! – кричит принцесса, ибо мелькает мысль у нее, что не мог папаша король просто так дочку родную без защиты с первым встречным отправить куда ни попадя, должен проконтролировать ее дальнейшее существование. Так, ее учили, поступают все владыки, ибо информированность – первейшее оружие. Но одна фигура уже лежит на земле, а вторая скрывается в темноте. И видит принцесса, что муж ее негаданный выпрямляется с мечом наголо, и кровь с лезвия капает густая, и глаза его вдруг вроде как сверкать начинают в темноте, словно угли, раздуваемые ветром.
Не рассказать, какие страшные видения промелькнули у нее в голове и что она подумала про себя, но в панике смотрит она окрест, и видит только стены, да двери со столбами, да кошку, что как раз перебиралась подальше. Бросается принцесса к кошке, хватает ее в охапку, и, разворачиваясь, видит уже близко сверкающие рубинами глаза, слышит шумный вдох, словно собаки большой, и изо всех сил своих бросает мявкающую животину прямо в эти глаза.
…Очнулся Джах, отбросив летящие в него два фунта шипящей шерсти с когтями, утер рукой лицо, расцарапанное кошкой, оглянулся. Принцесска в наряде своем когда-то кружевном забилась в подворотню грязную и словно бы ход под землю старается прокопать, ручонками землю царапает. Пьянящее ощущение, что - вот-вот, еще немножко, и ему будет совсем хорошо! – утекает, словно кровь из вен. И проходит жажда боя, и утихает сердце, бухающее в груди, и ум возвращается на положенное ему от природы место.
– Вставай! – говорит он, подходит и принцессу на ноги поднимает. – Замаралась вон вся.
А сам - к мертвецу, наклонился над ним, обыскал всего. Вот удача – пояс с ножами метательными! И еще кое-какое оружие. Тут же на себя натянул, кожаную рубаху в обтяжку – тоже. Штаны малы оказались, но и их прихватил. Осмотрел тело.
– Пошли.
Принцесса как-то покорно поплелась за ним, без чувств. Колени у нее дрожат, и ощущение осталось, что вот спаслась она от неминучей смерти только чудом. Сама не зная отчего, помянула кошку ту добрым словом, и пообещала себе ответить кошачьему племени по справедливости за помощь невольную. И поняла еще, что самое страшное в ее жизни – это вот этот, который рядом идет, и запах такой резкий за ним стелется, что аж скулы сводит. Замедлила шаг принцесска, а Джах ей:
– Не отставай!
Знаете ли вы, достопочтенные слушатели, что можно увидеть ночью, идя по столице Миртаны? Дома, стены. Темень, грязь… Да-да, бандиты... Вы правы, уважаемый воин, не знаю, простите, вашего звания, трупы тоже иногда … Но я не о них.
Еще там можно увидеть сады. Не знаю, как в наши дни, простите старика, не был я в столице, после начала войны с орками, не знаю, остались ли там прекрасные сады и менестрели еще. Да, менестрели. В богатых кварталах.
Вот через такие-то кварталы герои наши и шли незнамо куда – то есть Джах-то знал, не первый раз ему топтать мостовую столицы, но принцесска только покорно за ним бредет. И вот слышит она – вроде как поет кто-то. Менестрель поет, конечно. Под окном. Судя по словам песни («И снял он с нее кружева заморские… и совлек он с нее юбки белые… и расстегнул он на ней ожерелья жемчужные… ») то первая брачная ночь для кого-то, вот менестрель и старается. Заплачено, стало быть, ему. Принцесса в глубине души подивилась такому повороту судьбы – вроде как и ее вот замуж выдали, и у нее, теоретически, тоже первая брачная ночь… Веселенькая такая ночка, нечего сказать!
И тут она, кажется, узнает голос певца.
Джах, пойманный за одежду, оглядывается с досадой, и видит с удивлением радостное лицо супруги своей нежданной, и радостный голосок ее слышит ангельский:
– Менестрель!!!
Не понимая ничуть, чему свалившаяся на него вроде как жена вдруг обрадовалась, растерялся Джах слегка, но слова постарался выбрать повежливее, покуртуазнее:
– Мм… Я думаю, в более благоприятное время ты насладишься песнями менестрелей…
– Я его знаю! – принцесса его перебивает. – Менестрели… Менестрели мои друзья. То есть… Ну, не все, но есть. – И видя, что смотрит он на нее с недоумением, поясняет, жестикулируя одной рукой: - Одежда! Еда!..
– …Лошади! – подхватывает он, сообразив наконец, и лицо его светлеет. – Пойду-ка я к нему, пообщаюсь вежливо!
– Нет, я пойду! Он меня знает, тебя испугается! – шепчет Халет и, словно ящерка (откуда только прыть взялась у нее?), скользит в сторону лужайки сада за ажурными, но крепкими решетками. Можно бы подойти и ближе – недалеко и калиточка тут была, – но она поостереглась маленько: на первом этаже окна большие горят, сад ярко освещая, и сам менестрель - как на ладони. К тому же и за деревьями сада ощущалось по бряцанью и движениям теней присутствие охраны дома сего.
А менестрель как раз уже песнопение свое заканчивает…
– Эй! – шепотом принцесса зовет его, ладошкой рот прикрывая – со страху, должно быть.
Менестрель на решетки косится еле заметно, продолжая струны перебирать мандолины своей верной, и плавно так песню свою к окончанию ведет.
– Эй, Лекон! – принцесска зовет его. – Или сюда! Послушай речи мои.
Менестрель, словно бы в задумчивости, к решеткам приближается и спрашивает – вслух, но негромко:
– Кто там?
– Это я! – чуть погромче принцесса отвечает, лихорадочно соображая, как бы не орать на всю улицу свои титулы, и в то же время дать понять менестрелю знакомому, кто она такая. И, вспомнив все баллады его, шепчет, ежась от холода: – «Золотоглазая горлинка» я, вспомни меня!
Менестрель замялся как-то, от неожиданности, должно быть, ближе идет, всматриваясь, и бормочет:
– Две кружки пива, бокал красного, бутылка крейна… не может быть!
Тут принцесса уж явственно видит, что пьян он сильно и счастлив от этого блаженно. Тогда говорит она твердо, голосом тихим:
– Не отвернись же от меня теперь, когда я не в палатах дворцовых. И отплачу тебе щедро я.
И тут же пугается, бедная, что менестрель оскорбиться может! Но Лекон сразу к ней направляется, смотрит внимательно:
– Что вам нужно?… Ва… ваше!…
– Тс! – машет на него рукой принцесса, а голос из-за ее спины произносит в ответ на вопрос менестреля:
– Одежду. Коней.
Рослая и угрожающая фигура, в темноте появившаяся, ничуть менестреля не пугает – ему уже все равно, пьяному-то, блаженному.
– Коней?… Хм… Свести разве что...
– Лишь бы были.
– Ладно, попробую. Ждите меня во-он у той калитки… – и пальцем указывает так, чтобы из дома не видно было.
И менестрель, шатаясь слегка и время от времени перебирая пальцами струны, в сторону дома так-то направился.
Долго ли, коротко ли, но нет все менестреля. Джах уже и терпение потерял, думая, что пьяный певец забыл про них, и намекать стал, что не пора ли, мол, отправиться восвояси, но принцесса неожиданно уперлась:
– Он придет! Он обещал!
Джах думаете себе, что если, мол, еще минуты две никто не появится, так он подхватит чертовку в охапку и унесет отсюда, а то, неровен час, приведет кого менестрель этот за собой. Однако появился Лекон, как обещал. Один. И без коней тоже.
– Не удалось… – плечами он пожимает и улыбается широко. – А вот вам, ваше… мм…
Джах ловко так у него одежду выхватывает, а принцесса пальчиком Джаху показывает:
– Расплатись с ним!
Подумал Джах, подумал, извел пару монеток и вручил менестрелю. Прошептал принцесске:
– А он надежный, этот твой «старый знакомый»?!
Показалось принцесске, или слышит она едва заметную ревность в голосе супруга своего новоявленного? Неожиданно с подозрением посмотрела она на менестреля и головой неуверенно мотнула. Пришло ей в голову, что пока была она принцессой во дворце королевском, все с ней милы были и угождали. А менестрель хоть и повел себя благородно и верно в сию минуту, кто же его знает, такого пьющего?.. Нет, не уверена принцесса, плохо она людей знает.
– Жалко, - Джах вздыхает. - Можно было бы его с собой взять.
Принцесса с сожалением на менестреля смотрит, и видит, как тот в забывчивости что-то напевает себе под нос, перебирая струны. И слышит она:
– Явилась дева мне… виденье… хм… волшебное… светлое… вся в лунном серебре… Принцесса Золотая Горлинка, с ней злодей… нет, с ней рыцарь весь в крови… нет… хм…
И принцесса с ужасом понимает вдруг, что завтра уже Лекон будет распевать новую балладу о том, как видел ночью принцессу Халет вкупе с окровавленным рыцарем, и даже место точно укажет, хоть и существует обыкновенно менестрель Лекон в каком-то собственном мире, где свет луны серебристый, девы непременно прекраснейшие, рыцари непременно благороднейшие, а неяркие рыжие глаза принцессы Халет становятся золотыми и сверкающими.
– Ах, Лекон, луна-то какая, – вдруг вкрадчиво так говорит принцесса. Джах с удивлением смотрит на нее, а менестрель – в небо затуманенными глазами.
– Ах, Лекон, смотри какой прекрасный дракон летает сегодня над нашим городом! Какие у него красивые серебристые крылья в лунном свете!
– «Дракон в полете безупречном… полете безупречном… Рубиновый дракон над девою кружил…. в полете безупречном… над девой пролетел… в полете безупречном… хотел… ее у-увести… ее у-нести… в полете…. хотел» – тут же менестрель забормотал, складывая новую балладу.
– Это наш дракон, Лекон, мы улетим на нем далеко-далеко!
А Джах вдруг добавляет с хитринкой:
– А это потрясающие звезды, которые падают прямо тебе в руки, – и кидает, стало быть, на землю небольшой драгоценный камень, который, как подумала принцесса, он достал из сумки, данной ему стариком сухощавым возле храма.
Лекон, не переставая так-то бормотать строки стихотворные, наклонился, чтобы разглядеть, что же упало, и тут уж Джах времени не терял – увлек принцессу в темноту, еле слышно пофыркивая от смеха. После баллады Лекона с драконами и падающими с неба драгоценностями преследователям, поди-ка, трудно будет понять, что же тут было на самом деле. А то, что пропьет менестрель камень тот сегодня же, и потом еще много дней пить будет, и вразумительного ничего не расскажет, Джах не сомневался – так и затеряются следы их в городе Миртана.
И вот ушли они в ночь, и идет принцесса, ног под собой не чуя, лихорадочно ища выход из невозможного для нее положения, и не находя его нигде, подавленная всем на нее свалившимся, как вдруг уперлась в широкую спину своего мужа незваного – налетела в темноте, не заметив, как он замер на пути. Отшатнулась от запаха его терпкого, и вдруг видит – пересекает темноту переулка пустынного широкая бледная полоса. То свет из двери падает, отворенной прямо на улицу, и никем не охраняемой. И над дверью прямо висит что-то. Показалось ей, что вроде как фонарь погашенный странной формы. А страшный этот, Джахом из Нарна именуемый, довольно так хмыкает, и говорит:
– Знаю я, где нам можно переодеться и умыться перед дорогой, а то и поужинать сытно.
И прямиком, значит, к этой двери отворенной.
А принцесса вспомнила детское стихотворение, которое нянька ей сказывала, и бормочет под нос:
– Если где-то жюжж’ит, то это жюжж’ит не спроста!…
Холодно ей, в общем, ночь все же, подозрительным все кругом кажется, чужим.
И за ним, конечно – не оставаться же на темной улице в полном одиночестве.
(продолжение следует следует следует) ;)
Спасибо всем, кто дочитал до этого места...
Если есть, что сказать, скажите. Где же критики?.. :deal:
Куда идем мы с пятачком, большой, большой секрет
И не расскажем вам о том, о, нет, и нет, и... бух! ...нет.
Это я к тому - кто угадает, к чему я веду? ;)
Подожду до конца. Потом и отзыв напишу...
Подожду до конца. Потом и отзыв напишу...
Мнэ... полуэкт... :coquet: А для кого ж я писать тогда буду, если никому не интересно?..
Тем более что запланировано много, а написано пока... не очень... Зато язнаю, чем кончится... И понятие не имею, как это оценить...
А впрочем...
продолжение
Проходят они прихожую, вычурно обставленную, коридор, ковром застеленный, комнату, всю обитую дорогой тканью. Ничего не тронуто здесь, все расставлено аккуратно, зеркало дорогое стоит в раме, столик резной с инкрустациями из морских раковин, безделушки почти безвкусные своей роскошью. Едва светильник теплится на столе. И Джах чего-то замер в дверях. Выглянула принцесса из-за его плеча: пресветлый Иннос, что такое?! Сидит в кресле прекраснейшая женщина с золотой косой и драгоценностями на висках, в платье дорогом и откровенном, глаза открыты немигающе, и дышит едва-едва. Слева от нее столик, накрытый для двоих – фрукты в дорогой вазе, резные лакомства, креветки на блюде… А на коленях у нее кошка. Не двигается. А какая кошка не проснется или хотя бы ушами не поведет, когда названные гости на порог являются? Правильно – мертвая! Тут принцесса зачем-то начинает воздух нюхать. Только вот вроде пахнет обычно – лампой, пряностями, духами. И еще – этим, страшным!!! Тьфу, пропасть, досадует принцесса, разве тут чего учуешь?.. Помыть бы его, тролля окровавленного… А глаза у самой горя-аат, как у кошки, что добычу учуяла!
Шагнул Джах в комнату – дева златовласая даже головы не подняла, глазами своими лазурными, широко распахнутыми, смотрит на него - и не видит. Нагнулся Джах, а принцесса глядит - ногой на труп на полу наступает. На труп, который тут лежит, и который она не заметила сперва. Наступает так-то, и тянет он на себя меч, что прямо в груди трупа того торчит. И понимает принцесса между тем, что труп этот на полу – брат ее, самый младший из братьев, которого и на турнире она не видела, и на бракосочетании своем скоропалительном. Джереем звали его.
Тут принцесса решает, что хватит с нее волнений, и падает в обморок.
Дева золотоволосая меж тем слегка стонет и говорит невнятно:
– Жрецы… Ребенок… Колдун… Не разрешили от него… Найди… Жрецы… Я умираю… и маленький мой…
Джах наклоняется к ней, пульс пощупать, и из руки ее падает лакомство надкушенное.
– Кто тебя? – спрашивает он.
– Пришел… маг… потом жрец… запретили от него… я умираю… Джерей… ребенок вместе со мной… Отомсти за меня!
И с последними словами такими страстными отлетает душа с губ ее, и голова, словно цветок увядший, падает.
Выпрямляется Джах, внимательно осматривается. Принцесска, словно куль из грязных кружев, валяется у порога. Вздохнул Джах, поднял ее и на ложе какое-то переложил. Недосуг возиться, авось сама в себя придет. Метнулся по комнате, все шкафы, сундучки осмотрел. Выглянул в соседнюю комнату, там все обежал. Нашел швейные принадлежности, аккуратно затолканные в дальний угол, одежду самую разную – и изысканную дамскую, и изысканную мужскую, и погрубее платья, и даже, вот удача! – платье на даму, но под мальчика. Явно дама здесь жила не простая, не леди, но и не купчиха. Скорее, решил Джах, фонарь над дверьми вспоминая, либо дама известного сорта, либо какая ее подруга сюда на свидание пришла с богатеньким лордом. Кстати, что за лорд такой? Осмотреть и его надобно… И осмотрел. Внимательно!…
И вот пока занимался Джах всеми такими важными делами, принцесса вроде пришла в себя, села на ложе и тупо на труп уставилась. Медленно в сознании у нее мыслишки начали ворочаться. Вдруг слышит она – словно бы шебуршится кто-то под кроватью. Заглянула она туда машинально – котенок. Малюсенький, рыженький, хвостик с мизинец, глазки золотистые.
– Ой какие мы солнышки! – умиленно лепечет принцесса, и котенка из-под кровати-то тащит к себе. Маленький еще котеночек, месяца два ему только. – Ой, какой у нас хвостик малюсенький! Ой, какие у нас глазки золотистые, как у меня глазки у нас!
Котенок пищит жалобно и на стол у нее из рук-то прыгает. Смотрит принцесса на стол – и видит яства. Не много их, но у нее за целый день со всеми этими событиями ни крошки во рту не было! И так ей вдруг есть захотелось, что хоть кричи. Хватает она со стола лакомство какое-то, и в страхе оглядывается на золотоволосую красавицу. Брезжит что-то у нее в мозгу, но что именно – она не понимает. Так и застыла с лакомством в руке, как дура.
Входит Джах в комнату походкой своей мягкой, неслышной, и шипит тихо, но сурово:
– Брось! Здесь все отравлено!
Принцесса тут же бросает плод. Глаза ее сверкают – наконец в себя пришла.
И спрашивает неожиданно голосом, строгим, только чуть сорвавшимся в конце:
– Ты всё собрал? Я имею ввиду – нужного?..
Джах, слегка удивленный (чего это такое принцессе взбрело в голову спрашивать?! ей бы повизжать да поплакать… не приведи Аданос, конечно…), кивает ей согласно и командует:
– Нужно немедля уходить. – И бросает ей темный плащ большой. – Завернись вот.
Кивает принцесса в ответ, встает, благодарно плащ на себя набрасывает, застежкой у шеи щелкает, глазами зеркало ищет. Зеркала нет, зато есть котенок, которого она неосторожно на стол отпустила.
– Мя! – пищит котенок, и по столу так игриво несется, задние лапы у него вперед передних заносит.
– Идем, – со вздохом говорит принцесса, начиная поворачиваться, а сама с котенка все глаз-то не сводит, приглянулся, видать, золотоглазый несмышленыш. Сама себе головой качает отрицательно – мол, не бери!
– Мя! – пищит котенок, и к креветкам на столе эдак неуклюже подбирается. Отравленным.
– Ах! – восклицает принцесса, и ласточкой через комнату летит, коршуном котенка хватает, наседкой к груди приживает. Джах не видит, он уже вышел – и бежит принцесса следом, чтобы не остаться тут одной. Только последний скорбный взгляд на убитого брата – и на улицу.
Джах бежит, принцесса за ним. Запыхалась, котенок в руках, на ходу его заворачивает в кружева от разодранного платья, полой плаща прикрывает. И вдруг вспомнились ей почему-то слова загадочные, что шепнул Астерихс – мол, верь самому страшному для тебя. Что ж тут самое страшное, когда все страшно?! А что тут для нее страшнее, чем этот!!! И маячит вдруг перед ней призрак одиночества, боится она в беззащитности своей отстать от своего негаданного мужа, торопится. Все ж какой никакой, страшный, а мужчина, воин, защитник, силач. Вон мышцы-то какие, словно веревки на руках… А она? Слабая, неказистая, ничего в жизни за пределами дворца не смыслящая. Она и в городе-то раза два всего бывала, всё кругом незнакомое, страшноватое. Решила она – пойду за ним, будь что будет! Если я его боюсь, то и другие обидеть не осмелятся!
Едва отошли от двери – вдруг Джах замер. Нюхает вроде бы воздух, как давеча принцесса в комнате. Не думая – мах мечом округ, принцесса только за спиной успевает поворачиваться. Мах – в другую сторону. Ничего. Принцесса ничего не чует, ничего не слышно, ничем не пахнет… Ну, почти ничем... Испугалась принцесса еще больше - в порядке ли все с головой у спутника?..
Побежал Джах опять, петляет по улицам. Вот подбегают они к какому-то темному пятну в стене, и он исчезает в нем без раздумий. Принцесса с разбега – за ним, и в полной темноте в его плечо, словно в стену, врубается. Джах поддерживает деву осторожно, и шепчет в темноте:
– Ничего не бойся, держись за меня, иди осторожно.
– Это что? – запыхавшись, бормочет уставшая принцесса. И так ей вдруг не хочется отрываться от его груди широкой, хоть и грязной, и томная волна пробегает с головы до ног, что в страхе диком она отшатывается, не понимая, что это с ней такое происходит. – Куда это мы? – меж тем спрашивает.
– Катакомбы.
Если бы принцесса была городской кумушкой, она бы тут же умерла от страха. Но она читала древние мифы, а не слушала уличные сплетни. Не было про эти катакомбы ничего в старых книгах, и в новых романах тоже не было, поэтому пошла, как сказано – ничего не боясь, уцепившись за пояс Джаха. И правильно сделала – ничего-то тут с ними и не случилось! Ну, пару крыс пришлось Джаху ногой придавить – по писку только Халет и определила, что зверьки какие-то бегают. Ну, вонь в некоторых метах ужасная – принцесса нос зажала пальчиками и дальше побежала, боялась отстать и в темноте потеряться…
В каком-то месте Джах остановился, повозился, и вскоре затеплился небольшой факел. Едва-едва хватало пол под ногами освещать. И потом шли они еще куда-то долго, принцесса уже терпение стала терять, а котенок давно пригрелся и уснул за пазухой у нее. Как вдруг – журчание воды вдалеке.
– Держись, – говорит Джах, – немного осталось.
Вышли они к пещере нерукотворной, пол ее сплошь камнями завален, обломки величиной с голову и мельче, как будто специально кто накидал, чтобы не пройти было никак. И с краешку лежит скелет, давно уже крысами объеденный и водой обточенный. Посветил Джах, покопался в обрывках каких-то осторожно.
- Да-а, - только и сказал, и что-то там вытаскивает, в сумку складывает. Показалось Халет, будто что-то сверкнуло матово, да брякнуло, в сумку падаючи.
- Нам туда! – указывает пальцем Джах на месиво это каменистое. Принцесса всхлипывает, устала она, спать ей хочется, есть. Посмотрел Джах на принцессу, на осунувшееся лицо ее в свете факела, на ножки ее в матерчатых туфельках, промокших и грязных. Протягивает ей сумку с вещами, что из дома отравленной девы золотоволосой унес, и говорит:
– На-ка.
Принцесса, хоть и устала, гордо носик вздернула и молчит. Мол – не буду руки марать!
– Держи, говорю! – словно рык зверя какого голос его был. Вздрогнула принцесса, нехотя сумку взяла, прижала к себе, и локтем прикрывается – котенка прячет: увидит – выбросит зверёныша, не пожалеет. Она бы и сама отпустила, да не здесь же, сожрут его крысы, даже скелетика не оставят, хлюп-хлюп.
– Свети! – еще и факел сует ей в руку. Кое-как уж она прижала к себе и сумку, и котенка, и факел в другой руке держит – неловко, но кре-епко! Как бы не придушить малыша-то котячьего…
– Ну, – почти весело молвит Джах, – побежали!
Подхватил ее в охапку и давай прыгать по камням через пещеру! Принцесса только зубы сжимает, чтобы не клацали. И котенок проснулся, попискивает, коготками крохотными, но острыми, скребет, рвет кружева на груди. Она бы и упала в обморок – да некогда. Злость ее берет, досада. Как завизжит! но эхо такое было, что замолчала тут же – боязно.
Добежали так-то до противоположного конца пещеры – факел возьми и погасни. Растрясло от прыжков этих козлиных. Повозился Джах – еще факел достал, зажег. Тут глядит принцесса – речка рядом подземная, мелкая, а дальше – так прямо озеро.
Джах вдруг не выдержал, видать всю дорогу этот вопрос его грыз, да и вырвался наружу:
– Ты мне скажи вот, что такого в тебе опасного, что мне тебя за даром эдак странно… подарили?
У принцессы словно свет в голове зажгли – сложилась головоломка, незнамо как. Поджала губы – в двух словах-то не скажешь! Дошло до нее кое-что. Например, вот, что король Робар все это изначально замыслил. Но… Неуютно ей, холодно, есть хочется, котенок царапается – до объяснений ли тут?
– Вот придем куда-нибудь – расскажу все, что знаю.
– Ну… – замешкался Джах. – Тогда идем, – и прямо в озеро шагает.
Ступила она в воду – и пищит, что тот котенок:
– Холодная!
А вода и впрямь ледяная, невмочь терпеть такой холод, жжет ноги нежные.
– Тьфу! – с досады плюнул Джах. И опять ее на руки берет. Перебрались так-то через озеро, Джах по пояс мокрый, плащ у принцессы тоже краем намок, тяжело липнет к ногам. Холодно, мерзко – брр!
– Ничего, скоро на поверхность выберемся, там будет лучше, – ободряет Джах. Сели на берегу. Джах факел погасил, и – чует принцесса – словно ждет чего. Вслушивается в темноту. И ей велел – сиди, мол, тихо, не шевелись. Посидели они так-то, принцесса уже б уснула, когда б не камни жесткие кругом. Ни всплеска, ни звука, только эхо капель по пещере слышится. Тишина.
- Оторвались! – Джах говорит довольно. Опять факел теплит, пристроил его в щели между валунами – и назад в воду! Поплескался так, с головой, шумно отфыркиваясь (словно бык какой, Халет думает), и вылез, вещи опять на себя навьючивать собирается.
– Сейчас выберемся, – говорит.
(продолжение следует........)
И впрямь, немного совсем времени прошло - вышли. Грот какой-то, сучьями да остатками птичьих гнезд заваленный. А светает уже понемногу – долго, стало быть, ходили ночью, по городу да по катакомбам. Принцесса устала, на Джаха смотрит – наверное, он тоже устал, когда отдыхать-то? Глядь – раны все, порезы длинные кровящие, что еще с турнира остались – нет их, как не бывало! Словно смысл их водой, как грязь. Только рыцарский разрез по ключицам остался, ибо такие не исчезают, только рубцуются - во опознание, что проведен обряд по закону богов и людей. Ну, поудивлялась принцесса маленько, на остальное уж и сил нет. Сели у речки, все мокрое с себя скидывать начали, Джах из котомки вещички какие-то достает.
– Вот тут и переоденемся, и умоемся…
Смотрит: принцесса чего-то краснеет, бледнеет, и пальчиком так в сторону указывает:
– Отойди вон туда! За кусты отойди! – срывающимся голосом.
Только отошел:
– Иди сюда! Чего ты там стоишь! Я корсет не могу расстегнуть!.. А теперь – туда! Уйди!.. Уйди! - и шипит еще, как рассерженная змея.
Вот так-то весёленько и переоделись они, и умылись. Котенка-то осторожно и отпустила она на землю в сторонке, пока Джах не видит. А тот вдруг возьми да и скройся в кустах. Как и не было котенка… Уж не побежала она за ним – ну ушел, так и ладно, знать так ему надо.
Огня Джах не стал разводить, хотя хотелось очень – согреться да горячего поесть. Вынул круг сыра, вина бутылку, что менестрель принес, черствого хлеба какого-то, что нашел на кухне. Он бы и мяса вытащил – да не было. Не стал он еды в доме златовласой брать – вдруг-де отравлено там все…
А совсем уже рассвело. Смотрит принцесса – сидят они вроде как на опушке леса, под скалой, и видно хорошо с этого места и реку впереди, и стену городскую справа. А самих их не видно – кусты скрывают.
– Это мы где? – спрашивает, а у самой глаза слипаются. Пальчиками сыр по кусочкам отщипывает – и в рот, отщипывает – и в рот.
– Восточная дорога, восточные ворота столицы, – отвечает ей Джах. Вот уж у кого сна ни в одном глазу! – Ты хоть скажи, как тебя звать-то?
Принцесса заморгала, в золотых глаза смешинки бегают – как же так, муж до сих пор не знает, как супругу зовут?! Отвечает тем не менее с достоинством:
– Халет.
– Халет значит… А скажи мне, Халет, этот убитый в комнате – кем тебе приходится?..
Поняла принцесса, что уловил он вроде как внешнее сходство черт лица. Семейное, может быть даже. Ответила с грустью, кратко, не глядя на него:
– Брат. Джерей.
– Так-так.
Задумался Джах, задумалась Халет. Чувствует она – пора рассказать о предсказании-то, что всю ее жизнь перевернула… Только рот открыла, вдруг – что такое?! Из кустов котенок, хвост рыженький топорща, кубарем вылетает – и тикать под ноги к принцессе. А за ним – шум, треск. Единорог на опушку вышел! И встал. Стоит со стороны принцессы, косится пугливо на людей, а не уходит.
– Ой! – хотела Халет юбки привычно подобрать – ан нет! брюки на ней теперь, на мальчика похожа стала! – и к единорогу подбирается поближе. Думает – вот сейчас сесть на единорога, как в сказках сказывают, он ка-ак унесет незнамо куда… Нет, я лучше тут постою! – думает, и на мужа-то оглядывается. Джах на это дело все смотрит непонятными глазами. Так-так, думает, жена-то мне нетронутая досталась, хорошо вроде как, да вот незадача – боится она меня!.. Ох уж эти мне непорочные девы, всему-то их учить надо, на все-то уговаривать. Впрочем, супруга она моя, так что хорошо, что такая, думает. Придется заняться воспитанием, думает.
Подумал так-то, а единорог фыркнул вдруг и – фр-р! чпок! – нет его!
Помолчали немного. Принцесса в растерянности – а что было бы, если б она на единорога села-то?… Оглянулась – и котенка нет опять, что за притча такая?..
– Так ты вроде обещала рассказать, почему… это все… - Джах молвит.
– Прежде скажи мне… Расскажи о себе!
Вздохнул Джах и молвит так.
– Был я, дорогая моя супруга, человеком для особых поручений. Аданос мой бог и мастер. И попал ко мне… в деле одном… меч один. Хороший такой меч… И как только взял я его в руки, понял сразу – это мне. Мое. Прикипел к мечу этому. Сразу сердце подсказало, что непростой клинок-то. И понял я, что никому не расскажу о нем, пока время не придет. В катакомбах спрятал его. А потом… есть у нас маги хорошие, умелые, разгадали меня. Уж не знаю, как выследили. Судили меня сперва маги Воды, но затем служители Инноса вмешались. Сказано ими было, что артефакты магические со странными качествами надлежит первым им в руки передавать «на изучение во избежание»… Не сказал я им, где меч-то оставил… И вот… кинули меня… в Потный Двор. Хотели развлечься напоследок, поучить уму-разуму… так я понимаю. Знают ведь, что пытки не возьмут меня – сами ж воспитывали. Предложили на арене против гладиаторов… И вот, дорогая Халет, вчера перед боем подходит ко мне человек…
– Знаешь ли ты его?
– Нет. И говорит мне он, мол, когда выиграешь да перед троном короля встанешь, не проси, мол, свободу и бабок, проси свободу и королевскую дочку. А то, мол, слышали мы, как деревья шептали, что не уйти тебе в одиночку живым из города. – И вздохнул тут Джах, ибо тяжело ему было самое важное сказать: – А меч тот – как раз в теле брата твоего и оказался!
И меч-то этот вынимает из-за спины, на колени перед собой выкладывает.
– Ик!.. – говорит принцесса. И на меч этот с подозрением косится. Ничего меч такой из себя, красивый. Удобная ручка, ухватистая, черной кожей обернута, и лезвие как бы темное, местами странным узором вспыхивает, будто бы жилки в нем синеватые с искоркой. Потянулась было принцесса потрогать лезвие, да одумалась, положила руку к себе на колени обратно.
- И что ты теперь собираешься делать, дорогой мой супруг? – принцесса молвит. Не хочется ей о серьезных вещах говорить, не понимает она ничего, спать хочет, лишь брезжит головоломка, да уж больно безумно то, что она придумала.
Помолчал Джах, говорит задумчиво:
– Надо скрыться на время. Чтобы тут все поуспокоилось. Сдается мне, что твою семью кто-то тихонько решил сократить. Возможно, до «ничего». Сама рассуди – брата твоего убили, и его наследника нерожденного вместе с ним. Тебя, значит, замуж так отдали поспешно, что уж ни на какой трон ты рассчитывать теперь не можешь…
Принцесса глазами сверкнула – мол, мы еще посмотрим.
– …Так что нужно уехать куда-нибудь на границу. Там хороших воинов ценят. Жить будем.
Тут принцесса вспомнила, что она принцесса, и дерзко так:
– И что ты думаешь – что я, принцесса королевского рода, буду жить с каким-то воином, еду ему стряпать! – ничего более ужасного не представляла она себе. Собственно, вообще не представляла она, каково это – быть женой, жить с супругом в простом доме без слуг… Поэтому и все познания ее о тяжести жизни простых людей составляли картинки того, как надо самой стряпать каждый день, таская тяжелые горшки, и даже горячей воды с утра никто не поднесет к постели.
Джах переждал всплеск этот эмоций дамских, промолчал, стало быть, ну принцесса как-то также быстро подзабыла, что она принцесса.
– Давай, – говорит, – думать будем. Может нам рановато пока еще так далеко уезжать, - а сама глаза сонно трет, чтоб не закрывались сами-то.
Ну конечно, места-то здесь хоть как никак, а знакомые, в чужие края не хочется отправляться, без надежды.
– Вот у меня менестрели есть знакомые… Может, все же… Ну, ты понимаешь… Чтобы говорили, что в городе делается, да какие новости. Еду там принести…
– Еду я и сам принесу, – ворчит Джах. Смешно ему. Вспомнил, как ночью нетрезвому менестрелю голову дурили. Ох, смешная эта принцесса!
Тут вдруг слышен издалека скрип – по воде звук далеко летит. Видит Халет, как из восточных ворот выходят кони. Много коней. Люди их на поводу держат, а кони-то вьючные...
(...)
– Караван! – кивает на них Джах.
– Мы с ним поедем? – радуется Халет.
– Коней надо купить!
Сникает принцесса. Маячит смутно перед ней призрак пешего путешествия по лесам. И впрямь – коней в караване лишних нет: все вьючные, оседланные и заводные. Джах дождался, пока караван подойдет ближе к лесу, и пошел узнавать про коней. Замерли люди, насторожились: такой бандюга из лесу выбрался, да едва ли за внешние ворота города только вышли, а тут уже - подстерегают. Подозрительные всякие. (А Джаху и в голову не идет, как он выглядит – с усталости, что ли). Разговаривали отрывисто, нейтрально, лишнего старались не молвить, от всего отказывались. Джах начал злиться, конечно!
Между тем принцесса одна осталась, уже дремать было начала. Но только Джах отошел достаточно далеко, видит Халет - из чащи вновь единорог выходит. И думает она опять – а, если сесть на этого единорога, и фьють! – улететь куда глаза глядят? Подошла к единорогу, обняла его. А единорог на одно колено становится – садись, мол, прекрасная дева, подвезу! Обняла его Халет и пригорюнилась – и ехать боязно, и оставаться страшно. Нужно что-то одно выбрать, или этого страшного, или неизвестность, страшную не менее того. Вспоминает слова Астериса – что страшнее-то? Чего же она, принцесса Миртаны, боится больше всего? И уж совсем запуталась – не поймет ничего. А единорог мордой в руку ей тычется – нет ли хлебца-соли?.. Только подумала Халет – уж не ручной ли единорог, не впервой ему с девами разговаривать, коли еду в руке ищет. И тут вдруг единорог как фыркнет, да как мотнет головой, да как скакнет вперед, голову наклонив – словно хочет пронзить пустоту перед собой. Шум, храп, вскрик, топот копыт, принцесса только рот успела приоткрыть – нет единорога. Зато на лужайке откуда ни возьмись мужчина взялся. Да не просто мужчина, а окровавленный.
Падает тот человек на землю, а у самого в груди дыра как бы проломлена и кровь хлещет из раны от рога-то единорожьего. Принцесса – в крик, Джах услышал издали – и к ней бежит, караван бочком-бочком и тикать. Быстренько утек караван, охрану свою позади оставил, не даст охрана больше приблизиться: ни коней не видать им, ни места в караване, уж больно подозрительными показались путники караванщикам. Зачем вообще Джах судьбу пытал, к каравану подходил?..
Вернулся Джах – что такое?! Лежит труп человека, одетого в темную кожу, на лице полумаска, на поясе ножи метательные, на теле оружия всякого мелкого полно, мешочек с иглами отравленными, порошки какие-то… В чем дело, принцесса, чего тебя одну оставить нельзя?… Ах вот что… Лазутчик значит, невидимостью облеченный… Колдовство, значит… Так-так… А это что? Кажется, «кошки» – по стенам лазать. И вот еще – медальон какой-то. В медальоне – прядь волос женских.
Задумался Джах – у того, что ночью он убил, тоже прядь волос при себе была, только Джах тогда не заинтересовался ими – выбросил да и все. Только там белые были, а тут – темные. Странно, с чего бы это профессионал-убийца женские волосы с собой носит, неспроста это. Один да один сложить – два будет, как не крути, хоть и разного цвета.
Принцесса подошла, посмотрела. Приложила прядь волос к своим – сравнила. Похожи, да вроде как и не ее. Пожали оба плечами, оставили загадку на потом.
Вот собрались они, и Джах гонит дальше – пошли мол, и все, следят за нами, нужно скрываться. И в лес идет. Городскому человеку-то завсегда кажется, что в лесу он лучше скроется, а лесной считает, что в городе затеряется… Только у Джаха-то, похоже, свой план был… Делать нечего – тащится принцесса следом за ним.
Долго ли, коротко ли бродили они по лесу, вышли на опушку – деревня вдалеке.
- Я больше не могу, - принцесса говорит. – Я сейчас упаду. Давай найдем там, где поспать!
Джах задумался – отчего-то прежде ему в голову не пришло, что принцесса существо нежное, ей спать и кушать надо, а то потом заболеет, помрет еще, не приведи Аданос. Вот дурак я, думает. Надо пристанище искать. Это я могу три дня без остановки бежать, по часу спать, а она-то – существо тепличное, дворцовое. Ну намаюсь я с ней еще.
И идут они так-то тихонько к деревне. Крышы, крытые соломой, виднеются уж ближе, деревня изгородью ветхой обнесена. А у ворот на шесте полотнище какое-то тяжело бьется на ветру. А от самой деревни в их сторону по дороге круговой толпа большая движется.
Остановились они. Джах меч свой извлек, метательное оружие проверил, да и говорит:
– Иди спрячься, я их встречу.
Принцесса эдак удивленно смотрит на него и говорит:
– Подожди ты всех на кусочки рубать, давай посмотрим сперва, кто такие и чего хотят.
Тут черед Джаха пришел удивленно смотреть на нее (смешно ему, не собирался он никого крошить, а оружие для порядка проверил, мало ли что), но молвит лишь:
– Ну, давай.
Отошли чуть-чуть, спрятались. Толпа приблизилась к ним, мимо прошла, а затем как бы и удаляться стала. Присмотрелись они хорошенько – а это жреческая процессия, обряд против болезней и поветрий. Поняли тогда, что за полотнище над деревней трепещет – чумной флаг!
(... :) )
Ну вот, набредила дальше... Выкладываю пока не все - много еще править и думать над сюжетной линий. Но будут сурпризы!
продолжение
Удивляется принцесса – вчера еще все нормально было в государстве, никаких болезней не наблюдалось, ничего такого не сообщали. Во всяком случае, она еще ничего не знала вчера. А деревня-то – почти у самого города! Маленькая, правда, деревня: восточные ворота в леса ведут, земли здесь не пахотные, поля редко-редко встречаются, и поселения все небольшие – сплошь охотники, да смолокуры, да углежоги живут.
Смотрят они, смотрят, и никак понять не могут, что за жрецы процессию-то ведут?! Балахоны жреческие, но не опознаешь – темные они, веревками повязаны, капюшоны на голове, несут вроде как и знак Ночи, и знак Аданоса, и даже змею на кресте, знак Эрны… Всеобщий молебен, поди-ка.
– Что-то эти жрецы в последнее время мне частенько дорогу перебегают! – сквозь зубы бормочет Джах, и ладонь на рукояти меча сжимает зло.
Обошли они деревню стороной, двинулись дальше, вдруг глядь – дорога в сторону пошла, к мельнице. И слышат они, как на мельнице кони испуганно ржут, волнуются. Джах осторожно к воротам подошел, заглянул за полуоткрытые створки: двор полупустой, в дальнем углу куры квохчут, сено-солома рассыпана, а у коновязи дворовой кони стоят, четыре штуки, седла на стене висят, богатые! И – ни души.
- Эхх, кони! – радостно цедит Джах, и во двор входит, оглядываясь. Халет осторожничает, подозрительным ей это все кажется. Мнется за воротами, не хочет заходить. А Джах, не долго думая, осматривает коней – здоровы ли, в окна заглядывает – правда ли никого?, даже в конуру собачью посмотрел – что там. А в конуре, вот незадача, собаки хоть нет, а не зря посмотрел, как толкнуло что - лежит что-то маленькое, в тряпку завернутое, в дальний угол затолкано, и видно, что не собака это себе кость заныкала, а человек в спешке положил, руками чистыми. Вытянул это Джах – крепко замотано, веревками завязано. Пакет небольшой, и прощупываются как бы досочки какие-то. Подумал он, подумал, огляделся, прислушался – вроде спокойно все, видать люди-то на обряд все ушли, - да и давай веревки разрезать на пакете. А принцесса под руку:
- Не думаю я, что хороший мы поступок делаем, дорогой мой супруг. Нехорошо чужое брать, непорядочно это.
Посмотрел Джах на нее задумчиво, не знает, что и сказать.
- Жить хочешь? – спрашивает.
- Хочу, - говорит Халет, а сама нос задирает, - но цена жизни может быть разная! Иннос не приветствует, когда незаконно люди чужие вещи присваивают, и Аданос скорбит, когда к нему приходят ограбленные. Навлечем на себя гнев богов, не помилуют.
Задумался Джах. До сего дня просто ему было – брал то, что считал необходимым, но не более того. Не о богатстве задумывался, а о пользе только, чтобы добиться цели любой ценой. И цели те, как думал он, всегда во благо были Аданоса, государства и людей, так почему бы у какого человека во славу Аданоса не изъять для надобности пару-тройку предметов. Но теперь-то у него задания никакого нет, он жизнь свою спасал... И не только свою – как-никак, теперь он человек женатый, обремененный, стало быть, другим долгом, и обещанием своим перед богами жену всячески защищать от невзгод. Поворачивается он к Халет и говорит так:
- Дорогая моя супруга, вчера перед лицом богов обещал я заботиться о тебе в меру своих сил, и защищать тебя от невзгод и пагуб. Как же буду я защищать тебя, если у нас нет ничего, и по пятам идут невидимые убийцы? Не порти же ты мне жизнь, ведь нельзя уберечь того, кто сам этого не хочет.
Поцарапала принцесса пальчиком плетень задумчиво, ножкой по травке поводила в сомнениях, в небо посмотрела в надежде, да и говорит:
- Прав ты, не буду я тебе мешать. Вот только и ты помни, что лишнего брать не надобно, не будет добра нам от чужих вещей, тем более припрятанных так-то.
Посмотрел Джах на пакет в руке, но уж больно любопытство его заело, разрезал последнюю веревку и развернул кожу, что укрывала досочки. А то не досочки оказались, а скрижали древние, целых десять штук, одна к одной. И видно, что сняты они в спешке со стен древних храмов, и куски по краям отколоты. А на скрижалях письмена какие-то непонятные, и даже, если посмотреть в другой раз, даже мерцают малость. Волшебные письмена-то.
Подумал Джах, подумал, да и упаковал скрижали обратно. Положил в конуру подальше, даже сенцом присыпал, обвалял, будто бы собака валяла.
В дом входит – мельница изнутри обширная, обстановка скудная - всего-то стол деревянный скобленый стоит слева у окна, на нем глиняные миски, чисто вымытые, стопкой стоят, да кувшин (Джах сунулся носом в него – пуст, пахнет вином), да кости обглоданные грудой лежат, тряпочкой прикрытые (аккуратная хозяйка в доме, видать, собаке приготовила). Справа жернов большой. Жернов муку не мелет, стоит: закрыт створ мельницы, вода журит – слышно – по другому руслу. Тишина. Надо же, думает Джах, даже собаку забрали на обряд. Понятно, что самое ценное заныкали в конуру-то… видать, тут кто-то боится чужих прохожих. Не нас ли?.. И заторопился, вышел из дома:
- Пойдем-ка, супруга моя любезная, отсюда подальше, не нравится мне тут…
Глядь – а Халет на бревнышке притулилась возле ворот, сжалась в комочек и спит… Будто мальчишка какой, притомившийся с работы. Расстроился Джах. Растерялся. Не привык он со слабыми-то такими возиться. Ну ведь сущее дитя принцесса эта! И за что Аданос так посмеялся над его судьбой?.. Хотя мила она, пусть и не блещет красотой. Такая беззащитная, нежная, тонкая… За руку взять и то боязно – хрупнет косточка, синяки еще, не приведи Аданос, появятся. Кожа белая, нежная, так и хочется потрогать… Плюнул Джах в досаде на мысли свои такие, пошел коней седлать.
Выбрал он двух коней, каких понадежнее. Оглянулся на спящую супругу свою, головой покачал, и оседлал только одного коня. К нему и сумки привязал свои. А на второго одел только узду, да вытащил плащ и скатал его, привязав аккуратно. И таким-то образом получилось у него седло широкое, на котором, правда, скакать ой как трудно будет – опереться не на что. А второе седло также погрузил на другого коня – пригодится еще. Потом осторожно принцессу поднял, на переднего коня посадил и сам-то влез позади нее, а повод второго в руку взял. Не проснулась она даже, только посопела во сне трогательно, голову ему на грудь склонив, устроилась, будто он подушка какая. И так во сне было мило личико ее, что залюбовался Джах, смахнул пряди волос ее бережно, чтобы не лезли в глаза-то, не будили. И подумал вдруг, что придурки те в городе сполна получили за речи свои лживые – вон как супруга моя хороша. И плюнул опять с досады – чего неймется ему, мысли всякие в голову лезут?..
Так-то выехали они со двора медленным шагом, и в сторону, противоположную той, куда процессия ушла, двинулись. Несколько раз осторожно пересек он речку мелкую туда-обратно, а затем свернул на тропу, что вела по лесу округ деревни.
Так-то часа четыре ехал Джах медленно окольными тропами, выбирая путь тщательно, и все дальше в лес забираясь, пока не нашел, что хотел – домик небольшой, прямо среди деревьев затерянный. Не домик даже – хибарка охотничья, что ли. Тропа к ней почти не топтаная, теряется то и дело среди зелени и каменных прогалин. Свет солнечный сквозь листву деревьев прорывается, падает волнами на крышу из жердей и соломы. Крыша хибарки давно прохудилась, так что солома во все стороны торчит, некому, видать, ее обновить. И дверь покосилась скрипучая, и стены все в прорехах, и крыльцо развалилось почти – доски прогнили вон, щепки гнилые торчат. Есть там кто?
Слез Джах с коня, принцессу осторожненько снял (спит, бедная, умаялась так, что не просыпается), расстелил на травке плащ, пристроил спящую как-то, коней привязал, чтобы траву окрест щипать могли – и в низкую дверь скрипучую, наклонясь, заходит. Щурится в полутьме, после солнца-то: окно крошечное да щели, света мало. Маленькая хибарка. И запах такой в нос шибает, будто стая зверей тут свое сборище устраивало с неделю, не меньше… И слышит он вдруг голос скрипучий из самого темного угла:
- Кто там ходит, одинокую меня навещает?
Присмотрелся Джах – а в углу ложе, старенькое, да крепкое, а на ложе – ворох тряпок каких-то. Подходит Джах поближе…
- Чего глядишь-то? – голос говорит. – Не видишь, что ль старуху дряхлую. Лежу я тут, жду, кто бы помог на тот свет отправиться. Зажилась я, старая.
И впрямь – в тряпках закутана старуха древняя, костлявая, космы редкие седые во все стороны лезут, рука желтая, сухая, словно лапка гарпии, вцепилась в обрывки одеяла.
- Одна ли ты тут, бабушка? – вежливо так Джах спрашивает. – Какой злодей или нерадивый тебя тут оставил, одну больную?
- Никто, хороший человек, – словоохотливо старуха отвечает. - Всю жизнь я тут прожила, травничала да молилась богам, и вот сил уж нет совсем, а смерть все не идет за мной. Некому меня на тот свет спровадить-то, глаза мне закрыть и монетку в могилку положить. Сегодня, видать, сжалились боги – тебя, добросердечного, послали. Умру сегодня спокойно. Все, что здесь есть, можешь себе взять, а коль скрываешься от кого – так и пожить можешь, только похорони меня, старую.
- Хорошо, бабушка, - говорит Джах. – Как же похоронить тебя?
- Да как по обряду хоронят Белиаса, господина нашего – отрой яму узкую и глубокую, заступ под крыльцом лежал, и посади меня в ней. Поставь кувшин с дарами, я его давно приготовила – вон там на полочке стоит, да мне не дотянуться. Потом засыпь до макушки, монетку положи сверху и закопай совсем. Зайца какого или белку поймай живьем, или курочку в деревне купи, и голову над могилкой моей отруби, а сердце и печень их сожги над ней. Вот и будет мне счастье на том свете, в покоях доброго господина моего. Буду сидеть у ног его, кости кидать. Да, и не забудь большие пальцы рук отрубить, надобно их в храм господина моего отвести, в жертвенник положить…
- Похороним, бабушка, похороним, никаких проблем! – Джах отвечает, а сам глаза выпучил – то ли смеяться ему хочется, то ли тошнит. Обалдел Джах слегка от рассказов таких, ибо не слышал он, чтобы оставались еще старые люди, которые Белиаса почитают своим ДОБРЫМ господином...
(продолжение следует)
(Далее...)
...Ибо Белиас есть бог тьмы и разрушения, и лишь злобные некроманты поклоняются ему, его именем нежить заклиная. Знал он, что есть еще храмы Белиаса в других странах, и не понимал этого. Попятился он слегка.
А потом одернул себя, посмеялся над невольным страхом – старая совсем бабка-то, ну какой вред от нее… Похороним, как просит, не трудно ведь.
- Слышал я давно, бабушка, что тут проживает старая колдунья, которая болячки заговаривает и знахарничает потихоньку. Выходит, это ты и есть.
- Так оно, милый человек. Знахарничала я, и скотину всякую лечила, и людей, и богам молилась. Последняя я из жречества старого, Белиаса, доброго нашего господина, прославляющая. Мир изменился, и нет мне в нем места, вот уже полгода как жду, когда же добрый мой господин и отец заберет в свои палаты гагатовые, на ступени жемчужные… Вот умру я – и некому будет обряд его славы провести, курения и благовония возжечь, курочке или зайчику вену вскрыть и кровью их невинной покормить дух господина моего… Вот и не берет он меня к себе, ибо смены мне нет. Раз в полгода только силу мне дает – встать на ноги, пройти в святое место, возжечь благовония… Раньше живность селяне приносили, а теперь и этого…
Тут старуха раскашлялась так сильно, что Джах засуетился – надо огонь в очаге разжечь, воду вскипятить, бабке помочь, да и Халет проснется – ей тоже и помыться захочется, и поесть… Вышел он наружу, посмотрел – все тихо. Набрал в лесу вокруг хижины сучьев всяких, да дров посуше наломал, вернулся, сложил в очаге, и хватился – чем огонь-то разводить?.. Надо в сумках рыться, было где-то кресало, да в спешке он его куда-то засунул. Нет, думает Джах, и мне пора поспать немного, ведь дня три уж как нормально не спал, не железный же, уже в голове мутиться начинает…
А бабка между тем:
- Что ищешь, хороший человек?
- Да вот, кресало куда-то задевал, - смутившись, Джах отвечает.
- Не горюй, сейчас огонь будет. Вижу, сложил ты дрова хорошо, только вот справа укрепи чуток ворох, а то плюну – он и разлетится по всей хате.
Удивился Джах про себя, но сделал, как бабка велела – ну чего старой перечить, ей жить-то осталось. Сам пытается вспомнить, куда же кресало-то засунул…
- А теперь отойди в сторонку, - молвит бабка со своего ложа, и ворочаться начинает. Вот привстала она, да как плюнет. Словно дымок фиолетовый заклубился вокруг нее, потом красные всполохи мелькнули. Плевок точнехонько угодил в сучья. Затрещали они и занялись огнем.
От такого дела Джах так и сел. Вот это бабка. Не бабка, а огневая ящерица!
- Ну ты, бабушка, ну ты… ну ты даешь! Как же это?
- Белиас, мой добрый господин, дает мне силу. Займешь мое место – и ты так же сможешь, - спокойно старуха говорит.
- Я? – удивился Джах. – Я-то тут причем?..
- Ну, как же, милый, ты сам посуди: не зря же меня, старую, так долго боги к себе не брали, а сегодня тебя привели ко мне. Значит, ты будешь продолжателем моего дела, ибо не может ни один бог без служителей своих дела вершить на земле. Не по закону это, коли сам Белиас, господин мой добрый, явится, ибо тяжела стопа его, сокрушит он мир Аданоса, и будет опять вражда меж братьями. Негоже так, неправедно. Но Белиас есть над нами и служители у него должны быть… Ты ставь воду-то, хороший человек, ставь… Ты ж хотел.
Джах поднялся, и, удивляясь про себя словам таким древней старухи, занялся делами насущными: нашел колодец с завалившейся крышей, наполнил котел над очагом, вскипятил его. Бабка, то и дело срываясь на кашель, меж тем рассказывала, что такое быть жрецом Белиаса, какие обряды вершить, в какое время, да про жизнь свою старую.
- Ты все запоминай, запоминай, милый, тебе пригодится, - приговаривала она.
- Да что ты, бабушка, заладила – Белиас да Белиас! Я-то тут причем? – не выдержал наконец Джах. – Я не жрец, а воин. К тому же я только женился, не до того мне, чтоб жрецом становиться.
Первые слова его бабка пропустила мимо ушей, а на последнее говорит живо:
- Женился? И где же ты жену свою оставил?
- Да я с ней и пришел. Там она, на травке спит.
- Так, золотой, пусть спит, пусть… - торопливо бабка говорит. – Уж сама проснется, там посмотрим… посмотрим на нее… может, ее как раз боги и привели, не тебя…
- Ты, бабушка, не вздумай мне тут! – Джах аж вспотел. – Даже не подходи к ней. А то сама себя хоронить будешь, если что останется!
- Да что ты, что ты, милый человек, да я к ней и близко не подойду, у меня и ноги-то не ходят, - поспешно уверила его старушка. – Нет-нет, не подойду… Она-то молодая ведь, ножки у нее ходят…
Вышел Джах из хижины, наклонился к Халет и говорит:
- Проснись.
И осторожно за плечо-то ее трогает.
Принцесса глаза открыла – что такое? Зелень над ней ветками качает, лес стеной стоит вокруг, солнышко сквозь стволы пробирается. Где палаты дворцовые?.. Где потолки разрисованные? Где кровать и ковры варантские, зеркала вербские? Привстала она, увидала Джаха, да и вспомнила. И как заплачет вдруг. Джах растерялся, конечно. В прежней жизни он бы развернулся да ушел – пусть другие с бабскими слезами разбираются, а тут – как уйдешь? Наплачется, раскричится, побежит, как это за девицами водится, да еще в лесу заблудится с дуру-то…
- Ну ты что? – говорит. – Ну ты это… - говорит.
И рукой тянется – погладить, как ребенка.
Принцесса сперва отшатывается, потом на грудь к нему бросается. Поплакав так-то минуты две, говорит:
- Прости, дорогой супруг, не ожидала сама. Снился мне дом милый, сад мой королевский да палаты каменные, и Джерей, брат мой любимый, как на охоту он собирается да коней за ворота выводит… И никаких-то горестей впереди нет! Прости ты меня. Никогда я больше плакать не буду, потому что ушло, все что было. И за брата любимого отомстить я хочу, и понимаю я, что тебе тяжело со мной должно быть. Ты настоящий рыцарь, не буду я тебе мешать.
- Рад я, - Джах говорит. - Раз ты так мудро рассуждаешь, то и дальше поступай также. Слушай пока, где мы. Пока спала ты, привез я тебя в лес, в хижину к травнице одной. Можем мы тут передохнуть денек. Вот только травница-та – странная старуха. Помирает она, но ты к ней не подходи, обещай мне, потому что служительница она Белиаса, бога ночи. Не зли ты ее, но и не потакай. Мало ли что с тобой сделать может.
Утерла Халет слезы, и отвечает так:
- Постараюсь я, но раз помирает она – кто ж ей воды подаст, бедной?
- Сам я все сделаю, только не прикасайся к ней, - Джах говорит. – Не будет мне покоя навеки, если она судьбу твою испортит своим дыханием темным.
- Не сделает она мне ничего, - беспечно Халет отвечает, - ибо в роду моем кровь течет, Инносом благословенная, и отец мой в магии не последний подмастьерье.
- Слышал я, - задумчиво Джах молвит, - что король Робар в магии немного сведущ, но впервые слышу подтверждение таким слухам. Уверена ли ты?
- Уверена, дорогой. Сама я видела, как отец волка призывал. Показывал он нам, детям своим, какими возможностями король должен обладать, чтобы править без помех. Вышли мы в сад, в павильон скрытый. Призвал он там волка большого, черного. Появился тот посреди павильона, рыкнул грозно и умчался быстрее ветра.
- И что же? – допытывается Джах, видя, как замялась Халет.
- А утром узнали мы, что черный волк загрыз кучера госпожи Рази. Не знаю я, в чем дело, но через несколько дней видела я, как утром рано, едва рассвело только, госпожа Рази из калитки отцовского сад выскальзывала.
Вспомнил Джах госпожу Рази – гордая красавица, есть у нее муж старый и больной, но есть и рыцарь верный, поклонник давний, боец славный, и ни на кого, кроме рыцаря того, госпожа Рази и не смотрела. Даже не ухмыльнулся Джах, дела такие обдумывая. Удивился только жестокой прагматичности Робара – не рыцаря того волк загрыз, а кучера госпожи, чтобы и напугать ее маленько, и задержать в летнем дворце, и рыцаря доброго для государства сохранить, и в окружение госпожи своего человека подставить. Во всяком случае, так Джах подумал, а как на самом деле, кто ж знает, кроме самого короля…
Думал так Джах, думал, да и забыл, что хотел с Халет обещание взять к старухе-то не подходить. И не спросил даже, что это она делала «рано-рано утром» в том самом саду, и не обучал ли король Робар своих детей чему интересному.
Спрашивает Халет:
- А сам-то ты спал, дорогой супруг? Вижу я, что устал ты сильно, и глаза красные у тебя.
А Джах и вправду – так устал, что света белого не видать, перед глазами серые волны ходят. Понимает он, что вроде как еще что-то сделать должен, да уж с ног падает.
- Верно ты говоришь, - отвечает. - Надо и мне прилечь, отдохнуть хорошо. Глаза закрываются, валит с ног меня. Третий день на ногах да в бою. Лягу я снаружи, не будет мне спаться хорошо в хижине этой. Только учти – сплю я крепко, и ничем не разбудишь меня, коль нужда придет, кроме слов таким: «Подъем, Джах из Нарна, враги ждут тебя!» Вот тогда я словно воскресну сразу.
Сказал слова такие, да и завернулся в плащ. Не успела Халет слова сказать –спит уже воин, как убитый...
(продолжение следует)
Удалила остальное на фиг, поскольку хочу плавно закруглить к концу - надоело мне это произведение и расстраивает отсутствие реакций на оное.
Продолжение и окончание следует.
Просто вначале ты о какой то задумке обьявила, так вот и ждем, пока задумка проявится, чтобы все целиком и оценить.
А читаем регулярно...
А-а... Ну да... Так главная задумка - в поседней фразе :) Простая, как три рубля. Вот я и предлагала ее угадать :)
Нда. Догадайся тут. :?:
Может, плюнет в неё бабка, может, нет. Может, семью всю вырежут, а Джах и Халет на трон взойдут. Может, проснётся кто-нибудь и удивится странному сну. Может что-то более глобальное и филосовское. Не представляю даже. :?:
2Анна:
Прошу прощения за некоторый сарказм, но эта фраза меня попросту убила. Ну е-мое!
Дочь была младше самого младшего брата на 10 лет. Она была худенькая и невзрачная. Ее воспитывали для того, чтобы укрепить брачными узами границы государства.
А все дело в том, что игриво-сказочный тон ну никак не вяжется с суровой Готикой...
Savol писал(а):
2Анна:
… игриво-сказочный тон ну никак не вяжется с суровой Готикой...
Вот черт! Прав ты Не то чтобы абсолютно, но довольно таки
Только деваться-то некуда. Сказка уже началась И продолжается...
Просто сперва была сказка, чисто для тренировки, а потом – Готика. А потом вдруг меня осенило, что эту сказку очень даже можно переделать под Готику…
А ты дальше этой фразы и читать не стал, да? Жалко :(
Вообще-то дальше все будет не так... сладко... :)
Первую часть следовало бы назвать
"Часть первая, сказочно-пасторальная",
но поздно догадалась.
Добавлено Чт Июл 08, 2004 1:32:
(продолжение)
Проснулся Джах от укуса – словно раскаленным шилом щеку укололо. Еще глаза не продрал – откатился в сторону, вскочил: меч в одной руке, ножны – в другой. Смотрит вокруг… Все спокойно. Только Халет сидит на плаще, рядом с тем местом, где от тела вмятина осталась, и с испугом смотрит. А по лицу слезы крупные текут.
– Что случилось, супруга моя дорогая? – Джах спрашивает, и оглядывается снова – внима-ательно!
– Спал ты крепко, супруг мой, не могла я тебя добудиться, а ведь вторые сутки уж пошла, как ты уснул. Вот и заплакала я, показалось мне, что ты умер уже…
– Но ведь… Сказал я тебе, дорогая, какими словами меня будить.
– Кричала я не раз «Проснись, Джах из Нарна, враги близко!», – обиженно Халет отвечает, – но спал ты, как убитый, едва дыхание уловить можно было.
Ворчит Джах:
– Вот что такое – память девичья. Не «проснись», а «подъем!» Не воспитывалась ты в казармах, дорогая! – и улыбается. – Это, значит, слеза твоя горючая мне щеку-то прожгла навылет? – и смеется. – Ну да, что говорить... – Прячет Джах клинок свой в ножны, ножны за спиной пристраивает, поправляет на себе ремни. – Докладывай, принцесса, что да как тут. – А сам к ней подходит и как бы ненароком приобнимает. – Не приходил ли кто, не случилось ли чего, всем ли ты довольна, не умерла ли старуха…
– Не знаю, с чего и начать, дорогой супруг, – говорит Халет, слезы вытирая и очень осторожно высвобождаясь из его объятия. – Много чего произошло, но ничего опасного, как я мыслю. Старуха умерла, только похоронить ее осталось. Я многое приготовила, как она велела, только могилу копать не по силам мне. Кони вкруг себя всю траву съели, я их на поляну свела да стреножила, во-он они, за деревьями виднеются… Больше ничего такого и не произошло… Если хочешь ты есть – а я думаю, хочешь сильно, – то в хижине еда над очагом. Сварила я сама! – гордо поясняет, – и добавляет поспешно: – Ну, конечно, старуха мне советовала, что да как…
– Ну-ну, – веселится Джах (выспался, видать), – попробуем вашего варева, – и руки потирает. Точно – жрать хочется, целого быка бы съел, коли дали б ему. – Ты к бабке-то подходила?
– Лишь после смерти ее прикоснулась я к ней – ведь велела она палец большой левой руки своей отрубить.
– И ты отрубила?! – удивляется Джах.
– Да, я отрубила. Ничего смешного не вижу, дорогой супруг. Меня воспитывали не для того, чтобы пальцы старухам отрубать…
– Конечно, дорогая супруга, – веселится Джах, – всего лишь головы рубить. Ну ладно, поем немного и пойду бабке могилу копать… Ошиблась бабка-то – так никому она и не передала свой жреческий чин! – и к крыльцу развалившемуся идет – где-то там бабка заступ обещала. Халет только странно вслед ему смотрит, и молчит. Губу кусает.
Джах приподнял доску и заступ из-под обломков ступеней вынул, прах отряхивая. Рукоять почти совсем прогнила – копнешь раз, и обломится. Новую надо сделать. Отставил пока, да есть пошел – уж так в желудке бурчит, спасу нет.
Слышит Халет из хижины:
– Ну-ка, ну-ка… Что это тут у нас… Да, бабушка, ну вот ты и отмучилась. Покойся с миром. Сейчас поем маленько и похороню тебя честь по чести… Гм… Дорогая, чем ты рубила – топором?.. Ну-ну… А это что?.. – гремит крышка котелка, скрежещет ложка по стенкам. – Хм, выглядит презабавно, но запах хороший… – Думает Халет: неужто он есть будет, когда труп рядом лежит?! – Ну-ка, дорогая супруга, уважь мужа – плесни похлебки.
Вспыхнула Халет. Вот и наступило оно, самое ужасное – жизнь простолюдинская! Говорит она гордо и обиженно:
– Да где же это видано, чтобы я, королевская дочь, за едой прислуживала?!
Джах из хижины выглядывает, лукаво на нее смотрит (а сам то и дело внимательным взглядом обегает лес, да прислушивается) и говорит так:
– Разве зазорно тебе мужу своему любимому, – и ржет, гад, – воды подать да чашку похлебки плеснуть… или две… или три?.. Да разве ж королева королю после брачной ночи не подает в тазике золотом теплую воду для омовения?
Халет совсем разгневалась, и говорит в запале:
– Ты не король, да и брачной ночи у нас не было!
– Ах вот что тебя мучает, – Джах говорит и идет к ней. – Так это всегда можно исправить!
– Ах ты!.. Ты!
– Да, это я! – и обнимает ее.
– Оставь меня, мужлан!
– Самый что ни на есть, крепкий и хороший, – соглашается Джах и целует ее.
Халет отворачивается, вырваться стараясь, в отчаянии бьет его по руке, но это все равно, что с рогаткой замок штурмовать.
– Отпусти меня, негодяй! – кричит Халет, и слезы уже опять на глазах проступают.
Джах руки разжимает, отступает на шаг и говорит грустно:
– Вот видишь, это совсем не моя вина, что все тебе не по нраву. Ты ж сама себя боишься, глупая.
– Подонок! Бандит! – буйствует Халет. Аж волосы у нее вокруг головы шевелятся, раскраснелась вся, глаза молнии мечут – чистая фурия.
Посмотрел Джах на это, и опять ему смешно стало. Говорит:
– Ну так что, подашь ты мне воды, или тебе брачную ночь устраивать?
Халет злющая, как росомаха, кулаки сжала, смотрит на него и слова вымолвить не может. Джах меж тем вдруг заметил метлу, что валялась сбоку от крыльца. Мелькнула у него мысль, что черенок-то от метлы хороший, можно его к лопате приделать. Взял метлу в руки как бы невзначай, глядь – что такое: кончики метелок опалены, словно их в огонь совали. И зудит у Джаха внутри – пошутить еще. Словно кто за язык дергает. Говорит:
– Что бы это значило, дорогая моя супруга? Зачем ты метлу в очаг совала – кашу мешать? Али бабка тебе не объяснила, что кашу мешают ложкой, а метлой пол метут?
– Нет, дорогой супруг, – Халет отвечает ОЧЕНЬ вежливо. – Это бабка до меня метлой дотронулась, когда я к ней подходить не хотела.
Джах замер. Развернулся резко.
– Метлой, значит? – мрачно говорит. – Бабка?.. – и вдруг как захохочет. – А ну-ка, плюнь!
Халет это за новую насмешку приняла в ряду других-то. Невыносимо ей стало терпеть их, осталась в дураках, а почему – не знает. Глянула на него, словно сквозь амбразуру, развернулась и как побежит. Через кусты, крапиву – и к поляне, где кони пасутся…
Джах ей кричит вслед во все горло:
– Не убегай далеко, тут волки водятся, загрызут! Всех-то не заплюешь.
Подумал чуть – да и есть пошел. Думает – безопасно вроде бы кругом, ни живой души на сто шагов, да и далеко не убежит. Если что – птичьи крики предупредят, ветер запахи принесет, листва нашепчет. А убежит, так урок ей будет. Найду, мол, и уши надеру.
Обидно ему, стало быть, что супруга-то от него отшатывается.
А Халет меж тем бежит, злая и обиженная. Прибежала на поляну, где кони паслись. Хотела она сесть на коня и поскакать по перелескам, развеять злость, разбросать обиду по оврагам, как делала это, принцессой будучи, да конь не дается. Хочет к нему подойти, а он от нее шарахается – такая-то фурия прибежала, кто угодно испугается! И другой конь так же. Села Халет на опушке спиной к лесу, уткнулась лицом в колени и как давай реветь от злости.
– Я, – бормочет, – тебе еще покажу! Ты, – бормочет, – у меня еще пожалеешь! Я тебе яда в кашу насыплю и камней в ботинки, и слова ласкового не скажу, и взгляда доброго не подарю. Узнаешь ты еще у меня, как насмехаться над принцессой Халет! – и сопли кулаком вытирает.
Так-то сидит Халет, злится понемногу, а дело уж к вечеру идет. Надо решать – возвращаться ли к Джаху, и с чем?..
Вдруг видит Халет – белеет что-то меж деревьями. Встала она, смотрит – а это старый приятель пожаловал, единорог!
Перевернулось все у нее внутри в который раз. Светится единорог, белая шерсть словно жемчуг сияет, кончик рога сверкает, как звезда, грива шикарная спадает с гордой шеи… Благородный зверь, не зря его в гербы включают. Стоит единорог и шиповник объедает. Бережно. И как только не уколется дикой розой?! Обрадовалась Халет, чуть было не побежала к нему со всех ног, да горький опыт с конями научил. Медленно-медленно к нему идет, и зовет мысленно – мол, не бойся меня, подойди.
Единорог подозрительно на нее косится сперва, принюхивается, потом идет навстречу осторожно. Обнимает его Халет, гриву гладит, нос, уши теребит. Единорог ушами прядет, а не уходит. Опять носом в ладошку тычется – дай, мол, корочку, прекрасная дева! Да вот нет у Халет с собой ничего… Подумала она, что надо бы прокатиться на единороге, ведь мечталось же! И села на него.
Только устроилась на спине широкой поудобнее – единорог с места взлетел и поскакал с такой скоростью, что деревья мелькают. Халет испуганно в гриву вцепилась, к шее пригнулась, ногами крепко бока сжимает – и страшно, и от восторга в груди холодеет. А единорог все скорость набирает, вот уже деревья слились в сплошную стену, ветер свистит в ушах. Вот перелески закончились, впереди лес стеной – а единорог в воздух взвился, и по макушкам елей поскакал!
Долго ли скакал, нет ли, но уж солнце почти скрылось за горизонтом, полыхает небо закатом, ветер свежесть несет и запахи воды. Не успела Халет еще соскучиться, вдруг впереди водная гладь сверкнула. Единорог ход замедлил, с вершины на вершину холма скачет, перестало в глазах рябить, уж местность разглядеть можно, что округ лежит.
И вот смотрит Халет – где она?! Вокруг холмы, поросшие лиственным лесом и кустарником, а среди холмов озёра небольшие лежат, словно ожерелье кто порвал: круглые озера те, словно бусины, и протоками соединены широкими. Единорог уж вдоль берега скачет, обычным галопом, не скороходным. Халет за гриву держится, оглядывается. Так-то проехали мимо одного озера, затем второе миновали, а у третьего единорог-то на рысь перешел, потом на шаг, и остановился. И гривой трясет, косится на седока – слезай, мол, приехали!
Соскочила Халет на траву, и держит единорога за гриву – боится, что он убежит. А тот ничего, стоит спокойно, вот уже и траву стал щипать.
Видит Халет себя на травянистом берегу, спускающемся к воде. Озеро перед ней – словно блюдо серебряное. Шагах в двадцати на озере мостик лежит с ажурными столбиками и цепями странно белыми, словно их белой глазурью покрыли. Одним концом мостик в берег упирается, другим – в беседку посреди озера. Ажурная беседка, красивая, и форма у нее странная, и отделка: словно бы цветок полураскрытый лилии озерной, с широким основанием и кверху сужающийся. Стены выпуклые, как лепестки, а посредине крыши сквозная дыра, словно цветок не раскрылся еще. И все, как и цепи на мостике, словно белой глазурью покрыто или перламутром.
Думает Халет – вот так чудо! Местность дикая, а здесь такая красота изысканная, и никогда я о таких озерах не слышала в нашем королевстве-то. Отпустила она гриву единорога и спустилась по берегу к мостику, полная любопытства.
(отсюда исправлено)
Мостик – чудо архитектуры, столбики ажурные, увенчанные фигурками, цепи белые, досочки упругие. Смотрит она – а каждый столбик мостика, что цепи держат, венчает фигурка единорога, из камня вырезанная. Да все разные фигурки-то: какой на дыбы встал, какой иноходью скачет, а какой и вовсе стоит с опущенной головой. И все как бы в сторону беседки головой смотрят. Ровно двенадцать единорогов насчитала Халет. Поудивлялась она так, рукой погладила гладкие каменные спинки фигурок, и пошла в беседку.
И беседка изнутри – чудо как хороша! Просторная беседка, круглая, светлая, по краю скамья идет из светлого камня, стены не сплошные, а из множества как бы лепестков, что, вверх загибаясь, переходят в крышу, и зубчиками свиваются вверху, оставляя ажурное отверстие в небо. Только справа и слева от входа – две прямые арки невысокие, а в арках – каменные таблички висят. Вернее, справа табличка висит, а слава – только след от нее остался да кусок, с угла обломанный. Пол беседки из шестиугольных плиток сложен. И в центре, как раз под отверстием в крыше – другое отверстие, в котором вода стоит зеркалом, а вокруг отверстия кольцо - барьер высотой в три пальца, и весь резной, покрыт насечками да значками непонятными.
И стало Халет так спокойно от красоты такой, уютно, словно она в сад свой королевский погулять вышла, а не в дикий лес верхом на единороге примчалась. И словно бы не было беспокойной дороги за плечами, подкрадывающихся убийц и пугающего мужа. Стряхнула она листья да семечки летучие со скамьи, села на нее и сидит, любуется пейзажем. Хорошо! Смотрит на закат, на природу вокруг, мысли разные думает – да что за озера такие, да как быстро единорог скакал и в какую сторону, да возвращаться ли к Джаху, и если да, то повезет ли ее единорог обратно, или еще куда занесет?..
Долго ли так сидела, нет ли, а надоело сидеть. Дело уж совсем к закату идет. Обошла Халет беседку по кругу, в дыру посредине заглянула – темно, ничего не видать, вода спокойна, как зеркало. Подошла к табличке, что в правой арке висит, потрогала рукой камень ее холодный. И вот видит она – значки на табличке вроде как понятные ей, лет триста назад такое письмо в ходу было. Халет-то, как мы знаем, девушка начитанная была, в королевской библиотеке не только по принуждению учителей своих сиживала. И вот давай она по значкам пальцем-то водить, слова разбирать. Долго мучилась, но сложила такие слова:
Коль ты не хочешь бремя жизни
Немедля Белиасу сдать,
Не прикоснись к его ладони,
Его взыскуя благодать.
Когда же бедами гоним
Ты хочешь сбросить скорбь такую
Ладонь в ладонь вложи тогда,
И ты покинешь жизнь земную.
Ничего-то загадочного, как ей думалось, в этих строках нет. Все верно – Белиас отбирает жизнь и дает смерть, потому его в старые времена часто изображали с одной рукой черной, другой белой. Бабка, помнится, тоже много чего интересного порассказывала. Например, она считала, что жрица Белиаса обязана облегчать самоубийцам посмертный путь, ибо идут они прямиком к чертоги его.
Вот только, думает Халет, оглядываясь вокруг, отчего это вдруг стихи о Белиасе в столь мирном и прекрасном месте расположены? И что, интересно, было написано на отбитой скрижали?..
Пока разбирала строки-то, темнеть начало. Едва-едва уж розовые мазки фиолетовое небо расцвечивают, первая звезда зажглась яркой точкой, мерцает в вышине. Неяркая круглая луна от горизонта поднимается. Халет не тревожится, хорошо ей. «Если что, - думает, - здесь и переночую!» Оглянулась – надо бы мусор со скамьи смахнуть, не спать же на нем! Оглянулась она виновато – словно кто увидит и осудит, что она своими руками мусор уберет. Никого кругом, только единорог неспешно на берегу траву сочную щиплет, в сумерках шерсть его чуть светится. Обрадовалась Халет, пошла на берег, травы нарвала и давай в беседке прибирать – все листья да сережки сгребла и в воду скинула, их медленное течение едва заметно в сторону относит.
Убирает так, а сама думает - в своем ли я уме? Куда меня занесло?.. Хотела уж бросить, в последний раз провела по скамье – у самой стены, - да надавила хорошенько. Что-то под рукой и подалось. Словно плитка скамьи качнулась, и щелчок раздался.
Вдруг зашумело под ногами, загудело, пол затрясся. Испуганно Халет смотрит – а вода в отверстии-то пола ключом бурлит, и показывается оттуда лицо, вверх смотрящее. И лицо это – прекрасное женское, изваянное из белого камня, а вокруг лица как бы лепестки цветка. И лицо все выше поднимается, выше, и видит Халет – выходит из воды статуя большая, из белого камня изваянная. Да не простая статуя, ох, не простая.
Снова щелкнуло, замерла статуя, звуки подъемного механизма стихли, лишь вода журчит немного. Халет решилась обойти вокруг изваяния, оглядеть подробно, ибо никогда такого чуда не видывала. И вот смотрит – как бы три мужчины стоят спина к спине, в длинных складчатых одеяниях.. И у одного в руках как бы весы и сосуд с изливающейся водой, у другого – как бы меч и чаша с полыхающим огнем, а у третьего в руках ничего нет, но одна рука - такая же белая, как и камень изваяния всего – словно берет что-то из воздуха или заслоняется, а другая – черная от кончика пальцев до запястья, - словно дает что-то или протягивает. И никакого стыка не видно, словно из цельной глыбы сделано: сам камень везде белый, а в руке – черный. И столь высока статуя, что Халет голову запрокинула, чтобы верх изваяния рассмотреть. И думает она – как же я лицо-то женское видела, когда статуя поднималась, попутала что-то! Смотрит так-то, со всех сторон смотрит, и понимает вдруг, что нет, не попутала - короны, что на голове у троих, образуют лепестки цветка, если сверху смотреть. Цветка, который женское лицо обрамлял, а само оно вверх глядит, и никак его не увидеть снизу, разве что когда статуя поднимается либо опускается. Посмотрела Халет на пол – а на постаменте статуи – надписи. Под каждой статуей – табличка с такими же значками, что и на стене, по кругу у ног надпись идет. И вот читает она, низко наклонясь к надписи (совсем уж света мало стало): «Аданос. Иннос. Белиас. Сестра их Свенна. Благословенны боги, спасшие нас».
(отсюда добавлено)
Удивилась Халет: Святая Свенна - сестра богов? Что за люди столь странную часовню поставили в древние века?.. За какое такое спасение?.. Загадка. Стала она вспоминать, что про Святую Свенну знает, покровительницу браков, плодородия и ремесел, что читала о ней и богах Миртаны. Сейчас символ Свенны – спелый колос да брачный венок, а в давние времена, Халет читала, то был единорог в круге. Вызвала в памяти гравюру из старинной книги – гарцующий единорог на фоне золотого круга, алые буквицы на странице. Что же за книга-то была?…
Некоторые книжники утверждали, что круг тот – луна, символ еще более древний. О! Ну конечно! В Аргире есть храм Свенны, который в народе зовут Храмом Луны!
И еще - озеро Хон-Арг зовут Озером Малой Луны… То самое озеро, что…
Словно током, догадка пронзила ее. Вскочила Халет, огляделась – небо уж совсем черное стало, звезды алмазными точками высыпали, луна яркая, желтая, к зениту медленно идет. И светло стало вдруг, так что кажется, будто вода светится от лунного света. Словно туман густой над поверхностью озера тонким слоем стелется. Присмотрелась Халет – да это и впрямь вода светится, и все сильнее и сильнее!
Смотрит Халет на дела такие, и образы всякие у нее в голове хороводы водят: и светящаяся вода, и единорог, скакавший на северо-восток, к Аргиру, и Свенна, и луна, и озеро Хон-Арг, и рисунок из книги, и слухи о королеве Аргира - все связалось в единое ожерелье. Вот оно, волшебное озеро, в котором королева Аргира смотрелась под светом полной луны. И неважно, что озеро Хон-Арг, о котором считается, что вода его в лунном свете красоту дарит, находится в глубине страны, в нескольких милях от столиц. То озеро, говорят, большое и густо населено! И еще - никто, по слухам, больше не сподобился такого чуда за последнее столетие испытать. Отчего же так королеве-то повезло? Не-ет, думает Халет, если бы я была королевой, я бы распустила нужные слухи, если уж известно, что именно с озером и луной связано поверье. Наверняка так оно и было.
Чувствует Халет – есть тут еще много загадок, связанных с часовней. Вот, скажем, таблички на четырехугольном постаменте статуи… Присела Халет на корточки и давай старательно разбирать остальные надписи на скрижалях у ног статуй. Вот что у нее получилось:
Когда Аданоса сосуд
Иссякнет, то весы придут
В движенье плавное. Тогда
Сочти водой его года.
Когда двенадцать встанут в ряд,
Свой рог направив на закат,
То трое скроются из глаз,
И лик откроется тотчас.
Зенит луны и лунный лик
Откроют ищущему миг,
Когда глядят лицо в лицо
Через Аданоса кольцо.
Сочти огнем его года -
Ты станешь сам луной тогда.
И не забудь троих поднять,
Коль сможешь верно все понять.
Что касается первого стиха, то его Халет разгадала еще в процессе чтения. Статуя Аданоса держала в руках весы и каменный сосуд, из которого как бы вода изливается – тоже из камня изваянная. Едва только Халет принялась нажимать и крутить этот сосуд, как внутри статуи что-то щелкнуло, и по каменной волне побежали капли воды живой. И падали они прямо на каменный барьер вокруг статуи. Халет пригляделась к черточкам и значкам, выбитым на кольце, и осенило ее – это же календарный солнечный круг, так называемый «Год Инноса», на 56 лет. Что значит «считать года?» Может быть, там тоже какой-то механизм? И вот принялась она ощупывать кольцо, нажимать всячески, но – нет. Ничего.
Решила Халет пока подумать над следующим стихом:
Когда двенадцать встанут в ряд,
Свой рог направив на закат,
То трое скроются из глаз,
И лик откроется тотчас.
Кто такие двенадцать? Светила небесные? Жрецы? Если светила, то какой такой звук они могут на закат направить? Если жрецы, то двенадцать человек в ряд в эту часовню просто не влезут! Кто такие трое, и почему их исчезновение откроет какой-то лик? Предположим, трое – это изваяния – Аданос, Иннос, Белиас. Тогда, если их в воду опустить, то можно увидеть снова лицо Свенны. Правда, ненадолго – уж больно глубоко, видать, статуя опускается. Хм… А если нет? А если луна в зените так освещает колодец. где статуя крылась, что лик виден?..
Халет не долго думая принялась искать ту плитку, нажатие на которую статую подняло. Зашумело все, забулькало. Ушла статуя в воду. Смотрит Халет в кольцо – и ничего. Нет лица. Зато само кольцо… Ах-ха!.. Это что за выступы?.. Удобные такие выступы. Взялась Халет за них, да и толкнула кольцо – в одну сторону, в другую, попробовала повернуть – и щелкнуло! Повернулось кольцо на одно деление, на два. Ничего не происходит. Ну да, думает Халет, весы-то в движение не пришли! Вздохнула она и опять принялась плитку скамьи нажимать. Опять статуи поднялись.
Вот так вот, долго ли, коротко ли, пробуя и ошибаясь, одолела Халет все загадки. Двенадцатью оказались фигурки единорогов на столбиках мостика. Когда Халет в правильном порядке выполнила все действия (запустила клепсидру в руках Аданоса, дождалась, пока начнут вращаться весы, пересчитала поворотом кольца все отмеченные знаком воды годы, установила всех единорогов рогами в сторону заката), статуя погрузилась в свой тайный колодец не до конца, так что в воде можно было разглядеть светлое лицо Свенны.
Смотрит она – а в водном круге уже луна отражается. Халет голову подняла – точно, луна уже над самой голой висит, огромная, желтая, яркая, в отверстие крыши заглядывает.
И вдруг что-то произошло – Халет не углядела, как это было. Вроде бы кольцо разделилось на две части – внешнюю, с насечками и значками, и внутреннюю, гладкую и темную. Затем, казалось бы, откуда-то окно из стекла или прозрачного камня скользнуло в это темное кольцо и встало в него, как в раму. И окно это по краям как бы тоньше, а в центре – толще, типа линзы. И линза эта наклонилась слегка плоскостью в сторону Халет.
И видит Халет чудо – в линзе этой вдруг возникло лицо Свенны, яркое, светлое! Чуть колеблется вода под линзой, чуть колеблется лицо в линзе – как живое. И впрямь
«зенит луны и лунный лик
Откроют ищущему миг,
Когда глядят лицо в лицо
Через Аданоса кольцо».
И вот смотрит Халет заворожено на чудеса такие, и чувствует, как внутри нее что-то непонятное происходит. И тут замечает, что вода уже светится так ярко, словно в озеро сам лунный свет налит. Спохватилась Халет, вспомнив строки стиха, и пересчитала в обратную сторону года, отмеченные огнем. Опять звуки всякие раздались, линза стала под воду уходить, а вода-то – ключом кипит. У Халет глаза уже давно круглые от изумления и восторга. Зачерпнула она воду руками и давай умываться. Может, оно и глупо, и не в красоте дело, думает, да надо ж узнать, чем дело кончится. Верно ли, что стану я красоты неземной? И что такое «ты станешь сам луной тогда»?
Умылась так-то, да и упала без сознания на каменный пол.
Добавлено Чт Июл 08, 2004 15:11:
Интерлюдия
Белый единорог, пасшийся на берегу озера, давно уже перестал щипать траву. Он с интересом наблюдал за тем, как девочка, которую он привез в этот заповедный край, тщетно пытается понять Ритуал Четырех Жрецов. Когда она разделила Кольцо Воды и Кольцо Огня, он в надежде даже подошел к самому мостику, вытягиваю изящную шею вперед и нетерпеливо переступая копытами. Роскошный хвост с белыми и золотистыми нитями то и дело отмахивался от несуществующих насекомых. Единорог Озири Лунная Спинка очень-очень надеялся, что у этой девушки получится все, как требуется.
Но надежды его были тщетны.
Как и многие другие девицы до нее, эта была озабочена собственной красотой больше, чем велением богини.
Когда девушка упала без сознания, единорог шумно вздохнул и грустно поник головой.
Славься, Свенна!
Луна приходит всегда.
…К сожалению, сегодня луна лишь в небе. Воплощение Свенны опять не состоялось.
Потоптавшись в раздумьях, единорог, осторожно ступая копытцами по настилу моста, подошел к лежащему телу и шумно вздохнул над ним.
Надо поднять ребенка. Вдруг все же Свенна коснулась ее не только своим светом не только внешне, но и внутренне. Ведь снизошел же Белиас до этих худеньких ручонок… Если она не проснется, то солнечный свет убьет ее.
Единорог ударил копытом по плиткам пола.
Лежащее тело вздрогнуло. Девушка застонала.
Внезапно единорог прянул в сторону и насторожился. Откуда-то раздался негромкий шум. Удары копыт о землю!
Единорог шагнул вперед, замер, прислушиваясь. И неторопливо пошел к берегу. Встречать. Туда, где из зарослей подлеска показалась всадница верхом на абрикосово-белом единороге.
Начало неплохо,но дочитать до конца я врядли смогу...извини....
Я люблю коротенькие пятиминутные рассказы.
Ох, как я тебя понимаю... ;)
Да ладно, прощаю :-)
Добавлено Чт Июл 15, 2004 2:00:
Я тут вот такой баг у себя нашла... В мире Готики ведь нет института святых? С какой тогда стати у меня "Святая Свенна"? Маразм, да? Чем заменить?
Чем также заменить "гладиатора", потмоу что как я не вертела, а все равно вызывает ассоциации с Римом, рабами и т.п. Чем заменить?..
Канец не понял. Прочитаю ещё разок.
2Анна: А ты обещала про меня написать. Но это тоже клёвые рассказы.
Я помню. Напишу, как с работой разделаюсь - не совместимы они: моя работа и литературное творчество.
Насчет клевых рассказов... Ой, что-то лукавишь ты, Барон. Спасибо, конечно, но эта сказочка слишком сладкая для тебя, мнэ-э?..
Добавлено Чт Июл 15, 2004 16:46:
Канец не понял. Прочитаю ещё разок.
Так это еще не конец... если ты о том, чтоя подумала...
Я еще не написала ни обещаных сурпризов (у меня их друзья зарубили на корню :cry: ), ни раскрытия характеров (чегой-то не получается...)...
вообще, я это ВСЕ перепишу... особенно ежели вы еще чего-нть путное скажете... Скажем, структура уже изменилась... Всю первую часть рассказывает старичок... в присутствии чела, который... ну, это потом... :)
ну попридирайтесь, плиз, а?
(мазохист: ну помучай меня, помучай!
Садист: Нне буууду! ;))
Придираться не буду. Я вообще немногословен.
А я думал, что всё уже (ты же говорила, что конец близко). Вот тут я хотел поругаться - чегой-то я не понял ничего?
Очередная попытка дописать сие произведение кончилась провалом :-/ Расспросы человека, которого я уважаю, о том, чем крыли крышу в средневековье и как это выглядело, закончились рассуждениями на тему, что роман срочно надо "отлеплять" от Готики, а то будет маразм, во-первых, из-за тех заморочек, которые напортачили создатели игры (например, как я уже где-то говорила, слишком скудный для реальности пантеон богов), а во-вторых, из-за собствственных маразмов, которые уже напридумывала...
Ви будете смеяться, но я все же тешу себя надеждами, что и этой сказочки вырастет вполне себе самостоятельнаый роман-фэнтэзи...
Возражение насчет несоответствия "сказочно-пасторального" стиля суровой Готике до сих пор кажется мне более чем существенным.
Скажите мне те, кто одолел хотя бы половину текста - что с этим сделать? Отодрать от Готики совсем? Еще прочнее привязать, вернуться к истокам? Продолжать в том же безумном духе?..
Я поудобнее устроился в кресле, налил себе горячего чая и принялся читать произведение, надеясь, что осилю его и под конец не пожалею о потраченном времени.
Прочитал, не пожалел…и в принципе остался доволен.
Очень хорошо, но! Стиль написания мне не очень понравился.
И немного сложно оценить, когда произведение не завершено, даже на половину…поэтому
Пиши дальше! Отвечая на твой вопрос: “Отодрать от Готики совсем? Еще прочнее привязать, вернуться к истокам? – забудь про Готику и не делай ограничений, не ставь себя в определённые рамки.
“Вы будете смеяться, но я все же тешу себя надеждами, что и этой сказочки вырастет вполне себе самостоятельный роман - фэнтэзи.”Если хочешь это сделать (что у тебя должно получится), то думаю вернуться к истокам надо, немного подправить, добавить…чтобы и впрямь получился большой, красивый роман - фэнтези (или сказка).
Мне сие творение мультик один напомнило (вот название забыл), про славного рыцаря и принцессу – плаксу, недовольную всем и всеми. Ну, это я так к слову…
Короче…надеюсь, ты не откажешься от своей идеи и продолжишь писать!
2Dron: Спасибо! Я попробую что-то вырастить из этого кактуса :) Комплексы так и прут, засевая творческое пространство, как сорняки. А теперь вот еще редактор сидит над моим опусом очередным, я заглянула в рукопись... И-и-и... мама моя! там ЧЕРНО. Я даже не понимаю, как она сама-то понимает, что она там исправила :( Но, говорит она позитивно, "редактированию это поддается" :laugh: Так шо будем надеяться...
Идол Нетбек
27.12.2004, 21:07
2Анна:
" Так шо будем надеяться... "
... Что "тучи" развеятся ! :idea: И Ты продолжишь писать данное творение... так что, желаю Тебе творческих успехов уже в Новом году, Анна ! ;)
P.S. Вообще, особо дельных замечаний не дам, т.к. сейчас не очень предрасположен на критику... НО скажу одно: Я уважаю все Твои произведения, какой давности они бы не были, поэтому могу дать только самые лестные отзывы... и пожелать удачи, вот ! :) :confus:
Спасибо всем, кто дочитал до этого места...
Если есть, что сказать, скажите. Где же критики?.. :deal:
Куда идем мы с пятачком, большой, большой секрет
И не расскажем вам о том, о, нет, и нет, и... бух! ...нет.
Это я к тому - кто угадает, к чему я веду? ;)
К чему ведешь понятно.. Читаю... Читаю... Дочитаю расскажу. А пока нравиться. Всетки стиль-супер! Уважжаю...
А когде же продолжение-то? Я вё жду, жду...
Добавление от 19.04.2007, 10:02hrА когда же продолжение-то? Я всё жду, жду...
vBulletin v3.0.9, Copyright ©2000-2012, Jelsoft Enterprises Ltd. Перевод от zCarot и Vovan & Co